Константин Анисимов, Максим Жих. Древляне. Этногенез, социальная и политическая история
Светлой памяти безвременно ушедшего историка-слависта
Льва Рудольфовича Прозорова
ВВЕДЕНИЕ
Древляне относятся к числу многочисленных «варварских» народов раннего средневековья, которые не оставили после себя собственных письменных источников. Тем не менее, им в значительной степени повезло: благодаря тому, что древляне стали главными противниками русских князей, они оказались наиболее подробно описанным в русских летописях восточнославянским объединением Х в.
Фактически в нашем распоряжении имеется единственный письменный источник, относительно связно, хотя местами противоречиво, излагающий последние десятилетия независимости древлян – это летописные предания о первых русских князьях и их деяниях. Подражая авторам скандинавских саг, это повествование можно было бы изобразить в виде отдельных рассказов:
- О том, как впервые древлян подчинил Киеву русский князь[1];
- О том, что древляне поднимали восстания после смерти Олега и убили Игоря;
- О попытке древлянской знати сохранить «союзное государство», заменив в качестве гегемона русь, женив своего князя Мала на вдове Игоря Ольге;
- О мести Ольги древлянам, горящем Искоростене и ликвидации Ольгой древлянской автономии;
- О восстановлении Святославом для своего сына Олега Древлянского княжества и о борьбе Олега со старшим братом Ярополком, а также о новом разгроме древлянской дружины;
- О том, как Владимир посадил в Деревах своего сына Святослава, который, узнав об убийстве Святополком Бориса и Глеба, бросил княжество и пытался бежать, но был настигнут убийцами где-то на границе Руси.
После этого Древлянская земля входит в границы Киевского княжества, периодически из этой области формируются более мелкие княжения для отдельных князей, но в целом «Деревская земля» как политическая единица более не существует. Сами древляне, впрочем, никуда не исчезли, сохраняя свою идентичность в течении ещё нескольких столетий. Последний раз они упоминаются в известиях Ипатьевской летописи, относящихся к середине XII в. (ПСРЛ. II: 299; 492).
Помимо древнерусских летописей, древляне упоминаются также в византийских источниках, которые доказывают реальность их существования. Во-первых, это трактат византийского императора Константина VII Багрянородного (945-959) «Об управлении империей», где они фигурируют как Δερβλνίνοι и Βερβιάνοι (трактат, помимо прочего, описывает механизм сбора дани русскими князьями с подвластных славиний, среди которых называются и древляне). Во-вторых, «История» Льва Диакона (вторая половина Х – начало XI в.), где древляне упомянуты как Γερμανοι.
Третий источник наших сведений о древлянах – это результаты археологических раскопок, в результате которых были открыты мощные укрепления летописного Искоростеня и других древлянских «градов», предметы ювелирного производства, дружинные захоронения, близкие древнерусским. Подтвердилась развитая организация древлянского политического организма, стали понятны трудности русских князей по удержанию этого народа под контролем и конкретно Ольги при осаде Искоростеня, а главное – те богатства, которые Русь получала из Деревской земли (Олег установил древлянам «тяжкую дань», которую повысил Игорь, а потом Ольга).
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДРЕВЛЯН
Происхождение древлян уходит во времена, когда славяне вышли на арену мировой истории, а от их имени содрогались папа Римский и бюрократы Рима Восточного на юге, аристократы франков на западе. В VI в., когда славяноязычные племена активно осваивали огромные пространства Восточной и Центральной Европы, кристаллизуются основные их культуры: пражская (Прага-Корчак) в Центральной и Восточной Европе от Эльбы до Дуная и среднего Днепра, суковско-дзедзицкая в современных Западной Польше и северо-восточной Германии, пеньковская в лесостепи от Поднестровья до Подонцовья, колочинская к северо-востоку от пеньковской, тушемлинская в Верхнем Поднепровье, псковских длинных курганов на северо-западе современной России, именьковская в Среднем Поволжье и т.д. В рамках этих культур происходило формирование большей части этнических общностей западных и восточных славян, из их числа вышли предки южных славян (обзор см.: Русанова 1976; Седов 1982; 1995; 1999; 2002; Баран 1998; Алексеев 2009; Назин 2017).
Насколько можно судить по данным письменных источников, долгое время среди славяноязычных народностей юга Восточной Европы доминировали анты. Они совершали вторжения на Балканы, возделывали благодатные черноземы на берегах Днестра, Южного Буга и Днепра. По невыясненным до конца причинам, этноним «анты» в первой половине VII в. исчезает со страниц источников.
Имя «анты»[2] распространялось на племена пеньковской, и, возможно, колочинской культур. Имя «словене» принадлежало племенам пражской культуры и культуры Ипотешти-Кындешти в Восточной Румынии. Долгое время эти племена, рассеянные на огромной территории, были менее организованными, чем их антские родственники. Ипотештинцы, вероятно, также какое-то время входили в Антский союз (Седов 2002: 222-228), что позволяло антам на первом этапе доминировать во вторжениях на Балканы. Однако, со временам ситуация изменилась и во второй половине VI в. на Волыни формируется мощный и сплочённый союз словенских племен, который полностью изменил расстановку сил.
Волынские словене основали первый полноценный славянский укрепленный протогород – городище Зимно (недалеко от Владимира-Волынского) (Ауліх 1972; Седов 1982: 14; 1999: 42; Толочко ст. 1989: 22; Тимощук 1990: 84-85; 1995: 23-26), бывшее, по мнению В.В. Седова, «политическим центром одного из племён или даже племенного союза» (Седов 1982: 14).
Возможно, именно Зимно было центром политии «рикса» (ρῆξ из лат. rex – «король») словен Мусокия (Μουσοκιος, вероятно, слав. *Mužók), о котором сообщает Феофилакт Симокатта (конец VI – первая половина VII в.) и которому подчинялись более мелкие славянские правители типа Ардагаста (Αρδαγαστος)[3] (Свод II: 14-27)[4].
Титул, которым византийский хронист наделил Мусокия, свидетельствует о формировании у словен наследственной власти, близкой власти германских королей-риксов. Военный трактат «Стратегикон», в слое, хронологически относящемся к началу правления Юстиниана I (527-565) (Шувалов 2015: 217-223), также именует правителей славян «риксами» и говорит о них следующее: «Поскольку у них (словен и антов – К.А., М.Ж.) много вождей (ῥηγῶν) и они не согласны друг с другом, нелишне некоторых из них прибрать к рукам с помощью речей или даров, в особенности тех, которые ближе к границам, а на других нападать, дабы враждебность ко всем не привела бы к [их] объединению или монархии» (Свод I: 375). За время, прошедшее между известием «Стратегикона» о славянских «риксах» (530-е гг.) и рассказом Феофилакта Симокатты о Мусокии (590-е гг.), славянское общество серьёзно изменилось и усложнилось: на смену множеству равных правителей небольших областей приходит власть князя, которому подвластна большая территория, и в подчинении у которого находятся правители более низкого уровня.
В конце VI в. «рикс словен» Мусокий был окружен дружинной, в которой были не только его соплеменники, но и, например, гепид-христианин (Свод II: 22-23). Новое словенское объединение обладало сложной иерархией вождей: риксам подчинялись воеводы, управлявшие определёнными областями. В качестве аналогии отношениям Мусокия и подвластного ему Ардагаста можно привести свидетельство «Чудес святого Дмитрия Солунского» (VII в.), которые различают по титулу (и статусу?) экзарха (ἔξαρχος) славян Хацона (Χάτζων) и князя (ρῆξ) Первуда (Περβοῦνδος) (Свод II: 132-135, 144-145), которые, видимо, соответствуют военному вождю (*vojvoda) и князю (*kъnedzь).
Вероятно, полития Мусокия была типологически аналогична «государству Само» (о нём см.: Labuda 1949; Жих 2019). Согласно Иоанну Эфесскому (ок. 507 – ок. 586), словене «выучились воевать лучше, чем ромеи» (Свод I: 279). Уже в VI-VII вв. дружины словен громили профессиональные армии византийцев в открытом бою и брали укрепленные крепости (Свод I: 193).
Осторожно можно предположить, что возвышение политии словен с центром в Зимно началось с 530-х гг. Вероятно, с этого времени словене начинают теснить антов, граница последних с Византией сократилась, так как ипотештинские словене вошли в состав нового объединения, возглавляемого волынскими племенами. В последующем анты выступали в качестве союзников Византийской империи, тогда как словене неизменно враждовали с ней, неоднократно разоряя балканские провинции, и в конечном итоге именно словене заселили Балканы и распространили своё имя на все группировки славяноязычных племён.
Прокопий Кесарийский (конец V – середина VI в.), Феофилакт Симокатта и другие византийские авторы красочно описывают войны этого объединения с Империей: вторжения словенских отрядов на Балканы в 550-552 гг. (возможно, в рамках союза с готским королем Тотилой), а затем в 578-592 гг., конфликты и союзы с аварами, вторжение византийской армии в земли словен. Необходимо также заметить, что у словен сложились на удивление хорошие отношения с соседними германскими королевствами – Гепидским и Лангобардским. Эти факты указывают на мощь «Словенского княжества» и уважение / страх, которое оно внушало соседям; вместе с тем, они говорят о дипломатических талантах его правителей.
В 561 г. словене столкнулись с новой грозной силой, появившейся в Европе – аварами. Только что разгромившие антов, авары потребовали от словен покорности и свободного прохода в Паннонию. Однако, Даврентий (Δαυρέντιον)[5], первый известный нам князь словен, дал тогда аварским послам свой знаменитый гордый ответ, сохранённый для нас Менандром Протектором (VI в.): «Родился ли среди людей и согревается ли лучами солнца тот, кто подчинит нашу силу? Ибо мы привыкли властвовать чужой [землёй], а не другие нашей. И это для нас незыблемо, пока существуют войны и мечи» (Свод I: 321). Аварским послам речь словенского «рикса» не понравилась, они стали грубить, схватились за оружие, тогда словенским воинам пришлось прибегнуть к последнему аргументу – послы были убиты. То, что аварский каган Баян вынужден был стерпеть это оскорбление и предпочел не связываться со «Словенским княжеством», пойдя в Паннонию долгим кружным путем через Польшу, опять же указывает на мощь этого политического образования.
Возможность отомстить у Баяна появилась в 578 г. Словене устроили новое нашествие на Балканы и император Тиверий (578-582) был вынужден обратиться за помощью к аварам. Византийский флот перевёз аварскую конницу через Дунай и словенские земли подверглись разорению и опустошению (Свод I: 318-321). Однако, подчинить эти земли кагану не удалось: уже в следующем году сборщики дани, посланные им, были истреблены (Свод I: 322-323). Имя Даврентия более не упоминается в источниках. На Дунае его сменяет Ардагаст. Однако он не был самостоятельным правителем и выше его стоял «рикс» словен Мусокий, видимо сменивший Даврентия. Правление Ардагаста и Мусокия ознаменовалось сближением словен с аварами, вызванным противостоянием общему врагу – Византии. Империя выдержала натиск и сумела перейти к наступлению. В результате двух военных экспедиций 592-594 гг. словенские силы были разгромлены, Ардагаст тяжело ранен (593 г.), а Мусокий попал в плен к византийцам (593 г.) и последующая судьба его нам неизвестна. Однако, можно предполагать, что вместе со всеми пленниками он был выдан кагану Баяну, который требовал у победителя словен Приска долю в добыче (Свод II: 26-29). Приск обманул аваров, так как те не могли удержать пленников в неволе, и, соответственно, остались без добычи. Каган, вероятно, пытался воспользоваться ситуацией и укрепить свой контроль над Нижнем Подунавьем, что едва ли имело прочный успех.
От полного разгрома ромеями словен и аваров спасла смута, вспыхнувшая в византийской армии – солдаты устали от многолетней войны, граждане устали от тяжких налогов, необходимых для содержания армии. В 602 г. вспыхнул бунт против императора Маврикия (582-602), который возглавил младший офицер Фока. Вся дунайская армия двинулась на столицу, оголив границу. Фока объявил себя императором и ввергнул страну в гражданскую войну. Эта война ускорила конец истории древней Римской империи, так как вышла она из кризиса уже совсем другой державой, более греческой и ближневосточной, чем прежде. Не веря своей удаче, в открытые Фокой ворота повалили многочисленные славянские племена. «Армянская хроника» Анания Ширакаци (VII в.) констатирует: «Земля Фракии содержит 7 малых областей и одну крупную, в которой обитают 25 племён склавонов» (Иванов 2008: 7). Множество славянских племён со всей Восточной и Центральной Европы начали обустраиваться в балканских провинциях, пока ромеи резали друг друга. Среди них оказались «другувиты»-дреговичи, «кривитеины»-кривичи, северы и т.д. (Трубачёв 1974: 48-67). Широкое расселение славян, видимо, привело к концу существования «Словенского княжества».
В контексте этих событий пражские племена появляются в Полесье. События рубежа VI-VII вв. показывают, что тёзки летописных племён Восточной Европы (дреговичи, северы, кривичи) появляются на Балканах, то есть, они уже существуют в это время. Это даёт основания считать, что и древляне также появляются в это время, хотя на Балканах они своё имя и не оставили[6].
Очевидно, вскоре после событий 593 г. Мусокий умер, может быть, в византийском, или, даже, в аварском плену. В его «державе» вспыхнула междоусобица, ослабленные поражением зимновские словене не могли уже удержать многочисленные племена в подчинении и объединение неизбежно развалилось.
Возможно, память о «риксе» Мусокии и событиях его правления ещё долго сохранялась у славян и их соседей. Арабский автор Абу-л-Хасан ал-Мас‘уди (ум. ок. 956/957 г.) в своих «Золотых копях и россыпях самоцветов» сообщает о существовавшем на Волыни и в сопредельных землях возглавляемом князем Маджаком славянском этнополитическом союзе Валинана:
«Из этих племён одно имело прежде в древности власть (над ними), его царя называли Маджак, а само племя называлось Валинана. Этому племени в древности подчинялись все прочие славянские племена, ибо (верховная) власть была у него и прочие цари ему повиновались» (Гаркави 1870: 135-136); «Славяне составляют многие племена и многочисленные роды; эта книга наша не входит в описание их племён и распределение их родов. Мы уже выше рассказали про царя, коему повиновались, в прежнее время, остальные цари их, то есть Маджак, царь Валинаны, которое племя есть одно из коренных племён славянских, оно почитается между их племенами и имело превосходство между ними. Впоследствии же, пошли раздоры между их племенами, порядок их был нарушен, они разделились на отдельные колена и каждое племя избрало себе царя, как мы уже говорили об их царях, по причинам, описание коих слишком длинно» (Гаркави 1870: 137-138).
Вероятно, речь идёт о волынянах. Имя «волыняне» образовано подобно таким славянским этнонимам, как «поляне» («жители окультуренных земель»), «древляне» («жители лесной местности») и т.д. – от местности проживания. Волыняне – «жители низины / долины / равнины» от слав. *vоlynъ/ь – «долина / равнина / низина» (Трубачёв 1994: 13-14).
Параллель к рассказу ал-Мас‘уди о Валинана находим в «Баварском географе» (середина IX в.[7]), где говорится: «Сериваны – это королевство столь [велико], что из него произошли все славянские народы и ведут, по их словам, [своё] начало» (Назаренко 1993: 13-15).
Наиболее убедительным является объяснение названия «сериваны» (Zerivani) от слав. *Čьrvjane (Lehr-Spławiński 1961: 265; Назаренко 1993: 34-35; 2001: 68-69; Горский 1997: 276-277; Крип’якевич 1999: 29, 81, 84; Войтович 2016: 33-34; Коматина 2020: 118, 122) – «червяне», что говорит о том, что это «королевство» (regnum) следует помещать в районе летописных Червенских градов, то есть на Волыни. Рядом с Zerivani (червянами) в «Баварском географе» названы и собственно волыняне (Velunzani) (Назаренко 1993: 13-15), что объясняется сложным характером структуры памятника, в котором зачастую вперемешку названы славянские этнополитические объединения разного уровня без какого бы то ни было их разграничения.
Червенские грады упоминаются в летописи в связи с событиями конца Х – начала XI вв. (ПСРЛ. I: 81, 150; ПСРЛ. II: 69, 137). Позднее в этом регионе существовала Червенская земля (ПСРЛ. II: 746), жители которой звались «червянами» (ПСРЛ. II: 487). Возникновение соответствующих понятий и названий следует относить к существенно более раннему времени. Город Червень был, очевидно, центром червян, подобно тому, как город Волынь был центром волынян.
Смысловая параллель рассказов ал-Мас‘уди, с одной стороны, и «Баварского географа», с другой, является полной: и там и там говорится о существовании у славян в прошлом некоего значительного этнополитического объединения, от которого происходят другие славянские народы. Расположение этих двух «народов-прародителей», хоть и названных немного по-разному в одном регионе, делает тождество полным. Червяне – это, по всей видимости, часть волынян, возможно господствовавшая в течение некоторого времени в их этнополитическом объединении.
Датировать время существования этнополитического союза возглавляемого волынянами / червянами, о котором говорят ал-Мас‘уди и «Баварский географ» исходя только из их данных сложно. Ал-Мас‘уди говорит о нём, как о существовавшем «в глубокой древности». Не содержит датирующих признаков и известие «Баварского географа».
По мнению К.А. Анисимова, эти предания повествуют о процессе расселения племён пражской культуры в VI-VII вв. Он исходит из того, что из исторических лиц, известных по другим источникам, больше всего на отождествление с князем Маджаком может претендовать «рикс» словен Мусокий.
М.И. Жих был склонен связывать данный процесс с более поздним временем (Жих 2016: 59-91): по данным археологии известно, что в VIII-IX вв. из ареала луки-райковецкой культуры выделяется ряд локальных археологических групп, что отражает процесс становления летописных волынян (группа памятников в верховьях Буга, Стыри и Горыни), древлян (группа памятников в бассейнах Тетерева и Упы), дреговичей (группа памятников в среднем течении Припяти в районе Турова), полян (группа памятников в киевском поречье Днепра, на Ирпени и в устье Десны) (Седов 1999: 46-50). Эта археологическая картина может быть отражением процесса распада этнополитического союза, возглавляемого волынянами / червянами, описанный нашими источниками.
О причинах образования союза славиний во главе с волынянами мы можем лишь догадываться. В историографии отмечалось, что привести к объединению ряда славянских «племён» в одно целое под главенством волынян могла борьба с Византией или с кочевниками (Ключевский 1987: 124; Фроянов 2001: 726). Не оспаривая важности ни того, ни другого, следует отметить, что к образованию подобных союзов вели в первую очередь закономерности внутреннего социально-политического развития славянского общества.
Похожим по смыслу на рассказы ал-Мас‘уди и «Баварского Географа» является летописное предание о расселении славян с Дуная, которое мы встречаем в ПВЛ. Древнерусский летописец связывает происхождение древлян, как и других славянских народов, с дунайскими словенами: «По мнозѣхъ же временѣхъ сѣлѣ суть словени по Дунаеви, кде есть нынѣ Угорьская земля и Болгарьская. От тѣхъ словенъ разидошася по земьли и прозвашася имены своими, кде сѣдше на которомъ мѣстѣ. Яко пришедше сѣдоша на рѣцѣ именемъ Моравѣ, и прозвашася морава, а друзии чесѣ нарекошася. А се ти же словѣне: хорвата бѣлии, серпь и хорутане. Волохомъ бо нашедшим на словены на дунайскые, и сѣдшимъ в нихъ и насиляющимъ имъ. Словѣне же ови пришедше и сѣдоша на Вислѣ, и прозвашася ляховѣ, а от тѣхъ ляховъ прозвашася поляне, ляховѣ друзии – лютицѣ, инии мазовшане, а инии поморяне. Такоже и тѣ же словѣне, пришедше, сѣдоша по Днепру и наркошася поляне, а друзии деревляне, зане сѣдоша в лѣсѣхъ, а друзии сѣдоша межи Припѣтью и Двиною и наркошася дреговичи, и инии сѣдоша на Двинѣ и нарекошася полочане, рѣчькы ради, яже втечеть въ Двину, именемь Полота, от сея прозвашася полочанѣ. Словѣне же сѣдоша около озера Илмера, и прозвашася своимъ именемъ, и сдѣлаша городъ и нарекоша и Новъгородъ. А друзии же сѣдоша на Деснѣ, и по Семи, и по Сулѣ и наркошася сѣверо. И тако разидеся словенескъ языкъ, тѣмьже и прозвася словеньская грамота» (ПСРЛ. I: 5-6; ПСРЛ. II: 5).
С распадом «Словенского княжества», сложившегося вокруг Зимно на рубеже VI-VII вв., началась самостоятельная история восточноевропейских славиний. Имя антов c этого времени больше не упоминается. О причинах его исчезновения был высказан ряд гипотез (Филин 1962: 61; Галкина 2011: 19; Бубенок 2024: 234-244).
Последний раз анты упоминаются в связи с походом аварского полководца Апсиха против них в 602 г. В это суровое время, когда ещё дееспособная византийская армия под руководством императорского брата Петра и талантливых офицеров, вроде Гудуина, подвиги которого описаны Феофилактом Симокаттой (Свод II: 40-43), успешно действовала против словен на территории современной Румынии, каган аваров решил завершить войну с антами, начавшуюся еще в 559-560 гг. Анты по прежнему оставались союзниками византийцев, тогда как словене Нижнего Подунавья в это время выступали уже в качестве союзников аваров.
Феофилакт Симокатта сообщает, что поход Апсиха был сорван уже на границе антских земель. Аварские воины подняли мятеж и перешли на сторону императора Маврикия (Свод II: 42-43). Очевидно, этим и закончился поход Апсиха. Коллапс, охвативший Византию вскоре после этого, на долгие годы закрыл Восточную Европу от взора историков и летописцев.
Кое-что нам открывает археология. Вскоре после похода Апсиха в начале VII в. гибнет городище Зимно, усыпанное аварскими стрелами (Ауліх 1972: 29, 30, 56-59, 110; Тимощук 1990: 154). Это свидетельствует о резких изменениях в отношениях между аварами и их славянскими союзниками в войнах против империи в предшествующее десятилетие. Успехи византийского оружия в 592-602 гг. и последующий уход имперских войск, отдал в руки аваров Нижнее Подунавье. Баланс сил между каганатом и «Словенским княжеством» вследствие этого неизбежно должен был быть нарушен. Видимо, именно к этому времени относятся те раздоры, которые погубили «царство Маджака» в предании, сообщаемом ал-Мас‘уди. Этим не могли не воспользоваться авары. Летописное предание сохранило память о том, что во времена императора Ираклия (610-641) обры (авары) воевали со словенами-дулебами и покорили их, подвергнув унижениям (ПСРЛ. I: 11-12; ПСРЛ. II: 9; Жих 2015б: 52-71). Возможно, само имя «дулебы» было аварским прозванием словен (Назин 2017: 57).
После 612 г. Ираклий окончательно отказывается от титула «антский», который символизировал союз империи с этим народом. Это конечно не означает, что анты были уничтожены тогда же. Скорее, империя просто окончательно потеряла контакты с ними. Впрочем, возможно, что под ударами аваров вслед за «Словенским княжеством» развалился и ослабленный Антский союз. Тем более, что анты в это время занимали огромные территории, разделенные Днепром. Сохранять единство в таких условиях для столь рыхлого образования как анты было бы слишком затруднительно. Немалую роль в этом должно было сыграть прекращение контактов с империей, которая должна была снабжать драгоценными подарками антскую знать и тем самым способствовать сохранению её единства.
Аварское господство не могло продлиться долго. Сам каганат постоянно сотрясался от кризисов, вызванных противоборством аварской и болгарской знати, борьбой за свою свободу славянского, германского и романского населения, покорённого аварами. Гегемонию аваров на будущих украинских землях можно продлить максимум до переломного 626 г., когда осаждавшее Константинополь аваро-славянское войско распалось из-за внутренних противоречий, что стало знаком для всех подданных кагана к бунту. На западе каганата вышли из повиновения предки чехов, словаков и словенцев, объединившиеся в «Державу Само» (Жих 2019). Вышли из повиновения балканские славяне. Сербы и хорваты хлынули в Иллирию (Жих 2020а: 493-512). В Северном Причерноморье болгарские племена объединились в Великую Болгарию (Галкина 2011: 5-32).
Окончательное исчезновение антов из истории следует относить к более позднему времени. Второй половиной VII в. датируется масштабная катастрофа, уничтожившая памятники пеньковской и колочинской культур на Левобережной Украине, вызванная либо вторжением сюда новой группы славян (Гавритухин, Обломский 1996: 133, 144-147; Обломский, Родинкова 2014: 381-404; Седов 1995: 186-197; 1999: 50-52, 86; 2002: 255-256), либо нашествием степных кочевников (Комар 2005: 207-218; 2012: 141; Казанский 2013: 53-58, 74-75).
По мнению А.В. Комара, разрушение этих памятников нужно отождествлять с хазарским вторжением и вытеснением болгарской орды Аспаруха из Северного Причерноморья. Часть антов ушла на Дунай вместе с болгарами, часть отступила на север, в лесную зону. В последующем, остатки пеньковцев и колочинцев стали возвращаться на покинутые земли, а с Балкан на рубеже VII-VIII вв. пришла новая волна славян. Новая общность, возникшая из слияния этих элементов (возможно, при участии именьковцев со Средней Волги: Седов 1999: 50-61; 2002: 245-255), положила начало летописным севере, радимичам и вятичам. В археологическом плане эти процессы выразились в становлении волынцевской и роменско-борщевской культур.
К западу от Днепра славянское население не переживало таких катаклизмов. Остатки местного антского населения всё теснее сливались с наступающим словенским населением пражской культуры, растворяясь в нём (Русанова 1976: 198). Пражская культура эволюционирует в культуру типа Луки-Райковецкой, которая поглощает позднепеньковскую культуру (Седов 1999: 45-50). На территории луки-райковецкой культуры формируются летописные хорваты, бужане / волыняне, древляне, дреговичи, поляне, уличи и тиверцы.
Распространение однородной культуры на огромных территориях от истоков Тисы и Днестра до Киева свидетельствует о тесных связях между славиниями региона. Их объединяло прошлое «Словенского княжества», угроза со стороны аваров и болгар. Вероятным политическим центром этой новой общности, возникшей на руинах словено-антского мира VI в. является городище Хотомель (Столинский район, Брестская область), демонстрирующее следы явной дружинной культуры (Кухаренко 1961: 7-11, 22-27; Седов 1982: 90; 1999: 45; Толочко ст. 1989: 23-24; Тимощук 1995: 26-28). Хотомель находился примерно на границе позднейших Деревской и Волынской земель. В XII в. здесь фиксируется волость Киевского княжества Погорынье (Котляр 2011: 291). Очевидно, что эта общность возникла гораздо раньше и не связана ни с одним из летописных «племён» напрямую. Хотомель приходит в упадок уже в конце VIII в. В следующем веке Древлянская земля выходит из исторического сумрака, появляясь в летописных преданиях.
ФОРМИРОВАНИЕ ДРЕВЛЯНСКОЙ ПОЛИТИИ. ДРЕВЛЯНЕ И ПОЛЯНЕ НАКАНУНЕ ОБРАЗОВАНИЯ ДРЕВНЕРУССКОГО ГОСУДАРСТВА
Летописцы обрисовывают перед нами контуры истории древлян, как и других восточноевропейских славиний, следующим образом:
1) Расселение дунайских словен, одной из групп которых были древляне, осваивавшие лесные просторы между Днепром (полянами) и Припятью (дреговичи) (ПСРЛ. I: 5-6; ПСРЛ. II: 5);
2) Формирование (одновременно с полянами, дреговичами, словенами ильменскими и полочанами) древлянского княжения, которое принадлежало определенному роду (ПСРЛ. I: 10; ПСРЛ. II: 8);
3) Период мира между древлянами, полянами, северой, вятичами, радимичами и хорватами (ПСРЛ. I: 12; ПСРЛ. II: 9)[8] – этот период относится к эпохе после правления Кия и его братьев у полян;
4) Обострение отношений между древлянами и полянами: «По сихъ же лѣтехъ, по смерти братья сея, быша обидими деревляны и инѣми околными» (ПСРЛ. I: 16-17; ПСРЛ. II: 12; ПСРЛ. III: 105);
5) Нападение хазар на полян и выдача полянами дани мечами (ПСРЛ. I: 17; ПСРЛ. II: 12; ПСРЛ. III: 105-106);
6) Борьба древлян с русскими князьями, укрепившимися в полянском Киеве, которая продолжалась около полувека и в каждом раунде заканчивалась далеко не в пользу древлян (ПСРЛ. I: 24, 42, 54-60; ПСРЛ. II: 17, 31-32, 42-49; ПСРЛ. III: 106, 109, 110-113).
Каким временем можно датировать историческое ядро предания о Кие и основании Киева и о древлянской экспансии, затронувшей полян?
Поляне в изображении древнерусских летописцев – это маленькое, но гордое и независимое племя. Согласно летописному преданию, у полян правил род потомков первого князя Кия, которому летописец приписывает попытку основания города на Дунае и приём у византийского императора. Однако, даже если в истории Кия есть отголоски реальных событий, к моменту возвышения древлян времена славы этого княжения уже прошли. Летописец прямо пишет о том, что древляне и другие соседи «обижали» полян (ПСРЛ. I: 16-17; ПСРЛ. II: 12; ПСРЛ. III: 105). Датировка этого события требует от нас обратиться к проблемам археологии и истории территории будущего Киева и его окрестностей IX в.
Судя по описанию летописи, в действительности поляне занимали небольшую территорию на правом берегу Днепра. На начало IX в. археологи выделяют здесь ряд памятников волынцевской культуры. Основная её территория находилась к востоку от Днепра. Она распространялась главным образом по землям будущих летописных северян[9].
Относительно однообразный характер волынцевской культуры и характер её поселений позволяет предполагать, что это было достаточно организованное единое политическое образование с центром в городище Битица с его яркой дружинной культурой. Битица являлась не только военно-политическим центром, но также местом производства высококачественной керамики, ставшей визитной карточкой волынцевской культуры. Дружина, судя по особенностям быта и вооружения, имела степное происхождение или соответствующие культурные связи. Логично предположить, что она была связана политически с центрами салтово-маяцкой культуры (Березовец 1965: 52-55; Зорин 2002; Зорин, Шпилёв 2009: 385; Тимощук 2015: 40-41). В целом происхождение волынцевцев, их этноним и политический статус являются предметом дискуссии (обсуждение данной проблемы см.: Седов 1995: 186-208; 1999: 50-82; 2002: 255-295; Григорьев 2000; Петрухин 2001: 136-139; 2014: 109-111; Воронятов 2005: 199-210; 2012: 225-232; Комар 2012: 140-151, 175-176; 2012а: 301-303; Жих 2020: 223-224).
Существование волынцевской культуры датируется второй четвертью VIII – первой четвертью IX в., когда памятники как на Правобережье, так и на Левобережье, включая Битицу, гибнут практически одновременно (Комар 2005а: 136; 2012: 148-151, 175-176; 2012а: 303). Остатки волынцевского населения укрылись, судя по данным археологии, на окраинах своего былого ареала: близ городища Супруты (Щекинский район, Тульская область) на северо-востоке, на ряде салтовских памятников, а также на поселениях Сахновка и Канев на Правобережье. После этого на Левобережье начинает развиваться роменско-борщевская культура (Седов 1999: 79-82; Комар 2012: 151-158), надёжно связываемая уже с летописными северянами, радимичами и вятичами. На Правобережье немногочисленное волынцевское население оказалось окружено луки-райковецким населением, смешавшись с ним (Комар 2012: 168). Сахновка прекратила существование уже в IX в., а Каневское городище в конечном итоге превратилось в древнерусскую крепость.
С запада к памятникам волынцевского типа на Правобережье примыкала обширная область распространения луки-райковецкой культуры, представленной житомирским (древляне), тясминским (уличи) и т.д. вариантами. Отличия между этими группами прослеживаются в топографии поселений, погребальном обряде и в некоторой степени в керамике (в составе теста и т.п.) (Седов 1999: 45-50; Комар 2012: 168-173).
Археологи и историки неоднократно обращались к проблеме соотношения летописной истории полян с археологическими материалами. Б.А. Рыбаков относил правление Кия к V-VI вв. – периоду славянских походов на Балканы, и связывал с ним древнейшее славянское поселение в Киеве, относимое к пражской культуре (Рыбаков 1963: 22-36; 1980: 31-47; 1982: 90-107).
А.В. Комар считает, что летописец помещал основание Киева ещё до похода Ираклия на персов (624-626 гг.) и осады Константинополя аварами в 626 г. (Комар 2005а: 135-136; 2012: 174). Соответственно, летописный эпизод с появлением хазар и обложивших полян данью, А.В. Комар относит ко второй половине VII в. (Комар 2005: 207-218; 2005а: 136; 2012: 174-175). С периодом хазарского господства традиционно связывают при этом также и волынцевскую культуру с её салтовскими связями (Петрухин 2001: 139; 2014: 109-111; Воронятов 2005: 199-210; 2012: 225-232; Комар 2005а: 136; 2012: 175-176; 2012а: 303; Тимощук 2015: 40-41). Связями со степью А.В. Комар объясняет само название «поляне» (поле = степь). Он отмечает синхронность гибели волынцевской культуры и появления на исторической арене «русов», в которых видит скандинавов (Комар 2005а: 136; 2012: 175-177; 2012а: 303).
С этой логичной и обоснованной на первый взгляд реконструкцией истории Среднего Поднепровья сложно согласиться. Во-первых, такому пониманию происхождения этнонима «поляне» противоречит, например, существование его аналогов на Висле и на Балканах. Во-вторых, куда больше оснований связывать гибель волынцевских памятников с появлением мадьяр (Цукерман 2007: 348-349). Связи с мадьярами археологически прослеживаются на Правобережье в постволынцевский период, на что указывает и сам А.В. Комар (серьга с Бучакского поселения, венгерское захоронение у с. Бабичи между Сахновкой и Каневским поселением) (Комар 2012: 176). К этому же времени, вероятно, относится и появление топонима «Угорское» под Киевом. В-третьих, летописные отсылки к греческим хроникам с упоминанием Ираклия, связаны с пребыванием славян на дунайской прародине. Кий же с братьями, судя по контексту летописного предания, пришли на Днепр после расселения славян по Восточной Европе. После смерти братьев «стал род их держать княжение у полян», а древляне стали притеснять их. Соответственно, уже после этого имел место конфликт с древлянами, а ещё позже дань на полян наложили хазары, которым её выплачивали как минимум до прихода Аскольда и Дира (хотя о том, что братья-варяги перестали выплачивать эту дань, в летописи не говорится).
А.В. Комар отождествляет полян именно с правобережными волынцевцами (Комар 2012: 175). Он считает, что поляне отступили на юг, к Роси, и именно с ними связаны древности типа Сахновки (Комар 2012: 168). Однако, летописное предание, отражающее, очевидно, местную полянскую традицию, связывает полян с Киевскими горами. Киев в этом предании возникает поэтапно путём создания трёх поселений на горах, а затем их слияния (синойкизма). Данное обстоятельство не позволяет отождествлять прото-Киев с волынцевским городищем на Старокиевской горе, поскольку оно не имеет преемственности с древнерусским Киевом (как и более ранее пражское поселение).
Более вероятно, что летописному «городу Кия» соответствует луки-райковецкое поселение на Замковой горе, которое появляется лишь в середине – второй половине IX в. (Комар 2005а: 124, 135; 2012: 169; 2012а: 315). Памятники луки-райковецкой культуры появляются в Киеве и Киевском Поднепровье спустя значительный промежуток времени после гибели волынцевских поселений. В это время максимально охватываются возвышенности вокруг Замковой горы. Центром было, по всей видимости, поселение на самой Замковой горе, укреплённое путем эскарпирования склонов и установления частокола по периметру. Эта система поселений напоминает «гнездо поселений» в миниатюре (Комар 2012: 169; 2012а: 315).
Таким образом, сравнение данных археологии с письменной традицией позволяет сделать вывод, что поляне – это небольшое «племя», выделившееся из состава луки-райковецкого населения (Седов 1999: 47), осевшее в Киевских горах через какое-то время после уничтожения волынцевского Старокиевского городища[10]. Соответственно, события, лёгшие в основу легенды о Кие и его братьях следует относить к середине IX в., а летописную «хазарскую дань» – ко второй половине столетия. В.В. Седов датировал её установление 60-70-ми гг. IX в. (Седов 1999: 77; 2002: 294-295).
Экспансия древлян в восточном направлении, зафиксированная преданием об «обидах полян», исходя из приведённых выше данных, не могла иметь место ранее середины IX в. Археологически это влияние можно связывать с одной стороны с появлением городища Монастырёк на месте более раннего поселения и влиянием древлянского варианта луки-райковецкой культуры на поселения Киевского комплекса (Комар 2012: 171-172; 2012а: 305)[11].
Археологические следы жизнедеятельности на киевском Подоле обнаруживаются лишь в последней четверти IX в. (Комар 2005а: 133-134, 137; 2012а: 316), а первые слабые укрепления Старокиевского городища возникают не ранее рубежа IX-Х вв. (Комар 2012а: 319). Именно этим временем логично датировать появление в Киеве летописных братьев – варягов[12] Аскольда и Дира, которым Начальный свод приписывает организацию защиты полян от притеснений со стороны древлян. Таким образом, у нас появляется возможность уточнить датировки ряда событий древлянской и полянской истории (их конфликт и появление хазар на днепровском Правобережье) третьей четвертью IX в.[13]
Итак, период мирного сосуществования, характерный для первого этапа развития луки-райковецкой культуры, завершился. Полянам нужно было решить – бороться за свою «самость» или вливаться в Деревское княжение. От насильственного поглощения или истребления колыбель русской государственности спасло появление третьей силы. Сначала это были хазары, затем появление летописных Аскольда и Дира, и в конечном итоге, основателей Древнерусского государства, летописных Олега и Игоря. Это предопределило дальнейшую историю развития восточных славян, так как создало возможность создания здесь политического центра Руси.
Археологические исследования раскрывают более сложную этническую картину летописной Деревской земли, которую дополняют иностранные («Баварский географ» и Константин Багрянородный) письменные источники IX-X вв. Летописцы исходили из того, что на пространстве между полянами, волынянами и дреговичами не было иных славиний, кроме древлян, но археология показывает, что на этой территории выделяются несколько «гнёзд» поселений, из которых только одно «гнездо» можно уверенно связывать с собственно древлянами. Кто же были остальные?
В середине Х в. византийский император Константин VII Багрянородный в своем трактате «Об управлении империей» перечисляет некоторые славинии, платившие дань Руси. Среди них встречаем как известные по летописям названия: кривичи (Κριβηταιηνοί) древляне (Δερβλνίνοι), уличи (Οὐλτῖνοι), дреговичи (Δρουγουβῖται), северы или северяне (Σεβέριοι); так и летописным преданиям не известные: лензанины (Λενζανηνοι/Λενζενίνοι), вервианы (Βερβιάνοι) (Константин Багрянородный 1991: 44-45, 50-51, 156-157; 2021: 16-17, 22-23, 150-151). Две последние славинии вызывают закономерный интерес у исследователей.
В «вервианах» обычно видят испорченное имя летописных древлян (Β вместо Δ), что подкрепляется известием византийского историка Льва Диакона согласно которому Игоря убили некие Γερμανοι (Лев Диакон 1988: 57) – форма, явно вариативная по отношению к Βερβιάνοι Константина Багрянородного. По летописям же Игорь был убит древлянами.
Возможен, однако, и другой вариант: изначально «вервианы» (*вервяне от «вервь» в значении «община»[14]) представляли собой самостоятельную славинию (Нидерле 1956: 154; Щавелёв 2021: 179-180; 2021а: 308-309). Если это предположение верно, то со временем они, скорее всего, вошли в состав древлянского объединения, что привело к отождествлению их с древлянами в источниках. Проживали они, вероятно, между Киевом и землями дреговичей, то есть, занимали область, примыкающую с севера к древлянам, а с юга – к дреговичам. В таком случае, с ними следует связывать редкие (пока-?) поселения к югу от Припяти, протянувшиеся от Турова к Днепру. Туровское «гнездо» поселений, которое сложно отождествить как с дреговичами так и с древлянами, может соответствовать «вервианам» Константина Багрянородного. Древлянам, в свою очередь, соответствует густое скопление поселений на Средней Горыни, Уже и Тетереве.
Вокруг «лензанинов» давно идёт непрекращающаяся дискуссия: разные учёные связывали их с польскими ленздзянами, волынянами, полянами, радимичами и т.д. Даже взгляды авторов данной статьи по этому вопросу расходятся: М.И. Жих поддерживает отождествление «лензанинов» с летописными радимичами (Жих 2017: 47-51; 2018: 36-53; 2020: 172-188); К.А. Анисимов полагает, что славинию «лензанинов» следует помещать на реках Стырь и Горынь, где им соответствует скопление поселений в верховьях Стыря.
Возможно существование ещё одной славинии в этом регионе. Между русами и кочевыми унгарами (венграми) автором «Баварского географа» названы Serauici (шеравицы / серавичи) (Назаренко 1993: 13-15), которых можно интерпретировать как *жеревичей, живших на реке Жереве, левом притоке Тетерева или на реке Жерев/Зерев, левом притоке Ужа (Назаренко 1993: 44-45; Горский 1997: 278; Войтович 2016: 37; Свердлов 2017: 23).
В том же источнике названы «Форшдерен лиуды» (Forsderen liudi) и «Фрешиты» (Fresiti) (Назаренко 1993: 13-15. См. также: Свердлов 2017: 20). Вероятно, имеются в виду древляне и поляне: «лесные люди» и «свободные жители» (то есть жители полей, свободной от леса местности), хотя такая интерпретация является небесспорной (см. обсуждение данной проблемы см.: Херрман 1988: 163-169; Назаренко 1993: 40-46; Горский 1997: 271-282; Седов 1999: 63-65; 2002: 267-269; Войтович 2016: 36-38; Свердлов 2017: 21-26; Коматина 2020: 125-126).
М.Б. Свердлов, обобщая наблюдения своих предшественников, заключил: «Древляне, действительно, преуспевали в правление своих независимых от Киева князей. Судя по распространению древлянских археологических памятников, они ограничили расселение полян в IX-X вв. на запад узкой полосой, 25-30 км, “гор” по берегу Днепра. К концу IX в. древляне подчинили, вероятно, дреговичей и волынян[15]. После подчинения власти киевских князей они неоднократно пытались от неё освободиться. Да и в составе Русского государства Древлянская земля (позднее в составе Туровского княжества) имела большое значение в качестве обширного западного княжения в правление Олега Святославича, Святополка Ярополковича и Святослава Владимировича» (Свердлов 2003: 88. См. также: Милютенко 1993: 161-166; Толочко ст. 2013: 80-86).
Аналогичны суждения Д.А. Мачинского: «В последние десятилетия археологические раскопки выявляют довольно высокий уровень социально-политического и культурного развития, достигнутого населением Древлянской земли в конце IX-X вв.» (Мачинский 2009: 519).
В Древлянской земле развивались процессы урбанизации (Звiздецкий 2008), знаменитые каменные пряслица из овручского шифера, производившиеся с середины X в. древлянскими мастерами, расходились по всей Руси и соседним странам. В.Л. Янин высказал вполне убедительную гипотезу, что помимо утилитарных функций овручские пряслица, которые нередко находят в городах в количествах, явно превышающих хозяйственные потребности в них (иногда пряслица находят в кладах вместе с серебряными слитками; при раскопках в Пскове пряслица были найдены в кошельке рядом с западноевропейскими монетами), с момента своего появления выполняли также роль платёжного средства, т.е. были своеобразными деньгами («товаро-деньгами») для мелких платежей у восточных славян (Янин 2009: 212-213).
Исходя из вышесказанного, появляется возможность реконструировать историю успеха древлян, в течении VIII-IX вв. создавших одно из крупнейших славянских племенных объединений, сравнимого по территории с Великой Моравией. При этом им приходилось бороться за лидерство со своими соседями, которые, проигрывая в этой борьбе, вливались в Древлянское княжение. Такая судьба постигла жеревичей, вервян, «лензанинов» (?), может быть, дреговичей и волынян, а также другие племенные группы, оставшиеся безымянными.
Рост древлянской территории неизбежно должен был сопровождаться усложнением социальной и политической структуры их общества. Для успешного контроля над присоединенными землями необходимо было усовершенствование механизмов управления, сохранявших при этом традиционные формы. Надо полагать, что основу раннегосударственных механизмов управления составлял объезд князьями и их дружинами подвластной территории, которые столь ярко описаны в русских летописях, в арабских описаниях «Страны Славян», у Константина VII Багрянородного. Аналогичные объезды по источникам известны и у западных и у южных славян (Кобищанов 2009б: 177-185; Василик 2009: 185-189). Таким образом, в Дереве происходили те же процессы развития государственности, которые мы наблюдаем в это время в Южной Прибалтике, на Висле, в Моравии и Чехии. Причём, можно полагать, что здесь, вдали от центров мировой цивилизации, от влияния франков, греков, хазар, болгар и арабов, этот процесс проходил в наиболее чистой и характерной для славян форме.
ОБРАЗ ДРЕВЛЯН В РУССКИХ ЛЕТОПИСЯХ
Древнерусская летописная традиция о восточнославянских объединениях исходила из двух посылок:
(1) Законности и неизбежности установления над всеми восточнославянскими землями власти правящей в Киеве династии Рюриковичей, соответственно, все кто с ней боролся, все династии, правившие в славиниях, в глазах летописцев автоматически были беззаконными мятежниками;
(2) Превосходства христианства над язычеством. Соответственно, все славянские этнополитические союзы, связанные временем своего расцвета с языческой эпохой или упорно державшиеся за веру предков (а борьба с экспансией Киева и борьба с христианизацией зачастую сливались, поскольку само христианство рассматривалось киевской общиной в качестве действенного инструмента унификации религиозной, а за ней и политической жизни подчинённых славянских территорий: Фроянов 2003), получают у него резко отрицательную оценку. Характерно, что понятие «поганые» (то есть «язычники») – обобщающий термин, которым автор ПВЛ маркирует восточнославянские этнополитические союзы, завершив рассказ об их обычаях («погании, не ведуще закона Божия, но творяще сами собе законъ»: ПСРЛ. I: 14; ПСРЛ. II: 10).
В Ипатьевской летописи употребляется и понятие «наши вятичи» (ПСРЛ. II: 374), аналогичное обозначению находившихся на службе русских князей кочевников «свои поганые». То есть в целом неподконтрольная Рюриковичам языческая полития вятичей мыслилась древнерусской административной и интеллектуальной элитой как «не наша» / «чужая», то есть не являющаяся частью Руси.
Соответственно, никакой объективности от киевских летописцев в оценке славиний Восточной Европы ожидать не приходится. Только о полянах, к которым автор ПВЛ принадлежал сам, он написал «мужи мудри и смыслени» (ПСРЛ. I: 9; ПСРЛ. II: 7) и дал только их обычаям положительную характеристику, как бы подчёркивая тем, что поляне были приготовлены к принятию христианства: «Поляне бо своихъ отець обычай имяху тихъ и кротокъ, и стыдѣнье къ снохамъ своимъ и къ сестрамъ, и къ матеремъ своим, и снохы къ свекровамъ своимъ и къ дѣверемъ велико стыдѣнье имуще. И брачный обычай имѣаху: не хожаше женихъ по невѣсту, но привожаху вечеръ, а заутра приношаху что на ней вдадуче» (ПСРЛ. I: 13; ПСРЛ. II: 10). Летописец, исходя из своей основной идеи тождества полян VII-IX вв. с русью X-XII вв. (Никольский 1930; Кузьмин 1969: 100-111; Анисимов, Рогожин 2021: 78-80), просто перенёс в прошлое на своих предков те обычаи, которые были характерны для населения «Русской земли в узком смысле» в его время (конец XI – начало XII в.), помимо серьезных этнических изменений, испытавшего также сильнейшее влияние христианства[16].
Его описание обычаев их главных врагов, древлян, пронизано настоящим антидревлянским пафосом, да и другие славинии охарактеризованы нелестно: «Деревляни живяху звѣрьскымъ образомъ, живуще скотьскы: и убиваху другъ друга, ядуще все нечисто, и браченья в нихъ не быша, но умыкаху у воды дѣвица. А радимичи, и вятичи и северо одинъ обычай имяху: живяху в лѣсѣ, якоже всякый звѣр, ядуще все нечисто, и срамословье в нихъ предъ отьци и пред снохами, и бьраци не бываху в нихъ, но игрища межю селы, и схожахуся на игрища, на плясанья и на вся бѣсовьскыя пѣсни, и ту умыкаху жены собѣ, с неюже кто свѣщевашеся. Имяхут же по двѣ и по три жены. И аще кто умряше, творяху трызну надъ нимь, и посемъ творяху кладу велику, и възложать на кладу мертвѣца и съжигаху, и посемъ, събравше кости, вложаху въ ссудъ малъ и поставляху на столпѣ на путехъ, иже творять вятичи и нынѣ. Си же обычаи творяху и кривичи и прочий погании, не вѣдуще закона Божиа, но творяху сами себѣ законъ» (ПСРЛ. I: 13; ПСРЛ. II: 10).
Древляне как враги полян, враждебны и христианству; насколько близки к христианской практике обычаи полян, настолько же далеки от неё обычаи древлян, удел которых с точки зрения историософии ПВЛ – подчинение Киеву и исчезновение из истории.
В отношении вятичей современная наука успешно преодолела негативный стереотип, заданный киевскими книжниками. Там, где летописцы видели в XI-XII вв. диких варваров-язычников, неподчиняющихся законным князьям и убивающих христианских миссионеров[17], там современные учёные находят развитую земледельческую традицию, самобытные политические институты, оригинальную материальную и духовную культуру, развивающуюся городскую жизнь, ремесленную традицию, успешную торговлю с востоком и т.д. (Никольская 1981; 1987; Рыбаков 1982: 258-284; Седов 1982: 143-151; Трубачёв 2000: 4-11; Зайцева, Сарачева 2011). По сути в земле вятичей существовало особое славянское предгосударственное или раннегосударственное образование, неподвластное Рюриковичам.
Сама эта ситуация (глухой медвежий угол по летописи и вполне развитый регион Древней Руси по данным современной науки, переживающий в XI-XII вв. свой расцвет) указывает на то, сколь ненадёжно прямое следование летописной традиции о славиниях Восточной Европы.
С другой стороны, этнографические детали (если вывести за скобки сопровождающий их нравоучительный пафос летописца) этого хрестоматийного описания, надо полагать, делались с натуры. Все перечисленные группы населения во времена первых летописцев ещё существовали под своим именем, составляя основу сельского населения Киевского и Черниговского княжеств. Сельские жители оставались язычниками по преимуществу ещё очень долгое время после формального крещения Руси.
Столь неприглядное описание древлян и других славянских «племён» в ПВЛ сильно повлияло на последующих историков и общественную мысль. Именно от этого краткого описания нравов и обычаев восточных славян вкупе с резкими характеристиками летописца («живяху звѣрьскымъ образомъ, живуще скотьскы»; «живяху в лѣсѣ, якоже всякый звѣр») растут корни концепции культуртрегерства норманнов в Восточной Европе[18] (Рыбаков 1984: 14-15, 47-48), «дикости» славян и отсутствия у них культуры до крещения[19] и тому подобные явления научной, культурной и общественной жизни.
Вместе с отсутствием вплоть до последних десятилетий значимых археологических находок в Деревской земле это создавало определенный шаблон восприятия древлян в массовом сознании: эдакие примитивные дикари, живущие по соседству с более просвещенными основателями Русского государства и русской цивилизации. Этот шаблон неизбежно должен был войти в противоречие с дальнейшим описанием в той же летописи русско-древлянской борьбы. Нищие и дикие древляне проигрывают эту борьбу, при этом каждый раз вновь организуются для её продолжения; русские князья каждый раз вновь повышают дань, хотя уже Вещий Олег установил «тяжкую дань»; древляне запираются в городах-крепостях, которые приходится осаждать; убив Игоря, древляне противопоставляют своих добрых князей-пастырей русским князьям-хищникам.
Естественно, в умах некоторых исследователей должна была зародиться мысль о том, что перед нами два разных народа: высокоорганизованные древляне с городами и богатством, которое можно было изымать русским князьям практически бесконечно, и нищие дикари – древляне. Вторые, следуя вслед за летописцем, неизбежно отождествлялись со славянами Полесья. Возник вопрос – где искать первых? А.Л. Никитин отождествил древлян и полян русской летописи с тервингами-лесовиками и грейтунгами-степняками, двумя ветвями готского народа IV в. (Никитин 2001: 199-208). Эти два готских королевства, разделенные Днестром, стали прообразами Везеготского и Остроготского королевств в Испании и Италии, соответственно. Потомки грейтунгов остались также в Причерноморье, осев на Тамани и в Крыму. Именно там, у знаменитых крымских готов и стал искать «богатых древлян» А.Л. Никитин.
Его идеи творчески развил С.Э. Цветков, благодаря писательскому таланту которого история заиграла более яркими красками. С.Э. Цветков дополнил гипотезу А.Л. Никитина новым доводом – он отождествил с «богатыми древлянами» загадочную область «Дереви», упоминаемую в ПВЛ между Меотами и Сарматами (ПСРЛ. I: 3; ПСРЛ. II: 3) и взятую летописцем из перевода «Хроники» Георгия Амартола. Γερμανοι Льва Диакона С.Э. Цветков интерпретирует как «германцев» и считает, что Игоря убили крымские готы-тервинги («Дерви»), у которых правила династия «Амалов», и которых летописцы ошибочно отождествили с восточнославянскими древлянами во главе с князем «Малом» (Цветков 2012: 36-43, 112-124).
Аргументация С.Э. Цветкова основательна[20], но весьма дискуссионна: крымские готы обычно считаются потомками остготов-грейтунгов («полян»), а не «древлян»-тервингов (вестготов). И если у остготов-грейтунгов правила династия Амалов, то у вестготов-тервингов правил род Балтов.
Самих готов позднеримские авторы, за исключением Геродиана и Зосима, не называли германцами, так как это, в первую очередь, было географическое, а не этническое, понятие в античной традиции (Вольфрам 2003: 5). Более того, «готские племена» (или скифы) противопоставлялись «германским», жившим собственно в Германии.
Нахождение загадочных «Дереви» в перечне стран Иафетовых именно в Крыму также небесспорно, поскольку жители Тавриды там упоминаются отдельно: «Воспорий, меоти, дереви, сармати, тавриани, Скуфия» (ПСРЛ. I: 3; ПСРЛ. II: 3). Возможно, «Дереви» следует помещать где-то на Кавказе или в Подонье, причём список не является современным летописцу, а явно восходит к далеким античным временам.
Разгадка упрямства, могущества и благополучия Деревской земли была раскрыта лишь в ходе раскопок украинских археологов последних десятилетий. Их результаты оказались поразительными: мощные оборонительные сооружения Искоростеня объяснили, почему Ольге с таким трудом удалось его взять, дружинные захоронения, аналогичные русско-варяжским курганным комплексам свидетельствуют о том, что русским князьям было кому сопротивляться, а поразительной красоты украшения из драгоценных металлов демонстрируют богатство древлянской знати.
Выяснилось, что летописный Искоростень представляет собой комплекс из трёх городищ со своими укреплениями и 6 могильниками, в которых насчитывается порядка 300 курганов. Городища представляли, судя по всему, замки местных князей, о чем говорит небольшая относительно площадь территории: городище I – 0,45 га, городище II – 0,55 га, городище III – 1 га. Первое из них было наиболее ранним. Б.А. Звиздецкий допускает его возникновение в VIII в., но уверенно можно говорить только о второй половине IX в. Второе и третье городища он относит к X в., при этом третье, без сомнения, является уже древнерусским укреплением (Звiздецкий 2008).
Наибольший интерес для нас представляет городище I: «Городище I (площадью 0,45 га) занимало скальный останец между двух ручьёв, возвышавшийся над поймой и надпойменной террасой. С востока к городищу примыкает неукрепленный посад площадью около 300 × 150 м. Согласно описанию 20-х гг., городище имело три линии укреплений из рва шириной до 5 м и вала, высотой верхний – в 2,3 м, средний – в 3,6 м и нижний – в 4,2 м. В 20-30-х гг. ХХ в. большую часть городища уничтожили камнедобычей, сохранился только восточный край. Согласно исследованиям Ф.А. Козубовского, на площадке городища располагались углублённые жилые объекты»; «Основное внимание исследований нового этапа уделялось остаткам оборонительных сооружений. Разрезы продемонстрировали, что городище не имело трёх линий валов. Естественная терраса со стороны посада и въезда была укреплена по краю каменной крепидой и выемкой каменной крошки из рва, вырытого у подножия городища. Максимальная ширина рва – до 6 м, глубина – до 2 м от современной поверхности. На самой террасе также зафиксированы остатки неглубокого рва, выемка из которого пошла на сооружение вала на площадке городища. Многочисленные остатки горелых плах и брёвен в заполнении рвов свидетельствуют также о наличии деревянных конструкций укреплений. Нижний слой заполнения рвов пережжён после мощного пожара. Между камней встречаются кальцинированные фрагменты человеческих костей, свидетельствующие о разгроме городища. Слой гибели городища представляет исключительный интерес. Он включает предметы вооружения (наконечники стрел и копий), украшения пояса, узды, зернёные пуговицы, бубенчики, а также женские серьги, подвески и височные кольца, фрагменты раздавленной посуды и т.д. Похожая картина наблюдается и на посаде, где зафиксированы остатки котлованов углублённых построек со следами пожара и раздавленными сосудами. В объектах найдены женские украшения из серебра и золота, которые в обычных условиях не были бы оставлены их собственниками. Состав хронологических признаков указывает на середину Х в. – время гибели летописного Искоростеня, отнесённой летописью к 946 г.» (Комар 2012а: 328).
Ювелирный комплекс находок из Искоростеня демонстрирует широкие культурные связи древлян Х в.: «Многочисленные литые серебряные серьги, сканно-зернённые подвески головного убора и ожерелий, пуговицы и др. принадлежат к комплексу украшений Х в., распространившемуся на восток под влиянием Моравии. К византийскому влиянию относится лучевая подвеска с изображением птицы, имеющая аналогии также в синхронном северянском комплексе женского убора» (Комар 2012а: 330).
В слое разрушения обнаружены разнообразные предметы дружинной культуры: «бляшки от древнерусских поясов, пояс печенежского стиля, сбруйные бляшки, украшенные в древневенгерской декоративной стилистике, подковообразные фибулы, а также ряд предметов скандинавского круга: бляшка в виде морды медведя, круглые подвески с декором в стиле “Борре”, крестовидная подвеска» (Комар 2012а: 330). Их считают потерянными в бою деталями амуниции древнерусских дружинников, штурмовавших Искоростень, добычей, доставшейся древлянам после убийства Игоря или деталями амуниции дружинников Искоростеня, который по мнению некоторых исследователей, сам был древнерусским центром, в котором ещё Олег поместил «варяжскую дружину» (Комар 2012а: 330-331), хотя у древлянского князя вполне могла быть собственная дружина, следившая за «модными» тенденциями того времени.
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО ДРЕВЛЯН
Первым известным по источникам этапом восточнославянского политогенеза стало формирование этнополитических союзов, названных в ПВЛ и в НПЛ, где они не маркируются никаким обобщающим термином, у Константина Багрянородного, который именует их «славиниями»[21], а также в некоторых других источниках.
Одним из таких этнополитических союзов были древляне, жившие в украинском Полесье. Их этноним означает «обитатели лесной страны», в отличие от соседей полян – «обитателей поля, местности свободной от леса»[22]. Политическим центром древлян был Искоростень.
Как и другие восточнославянские этнополитические союзы, древляне представляли собой объединение небольших славянских группировок.
Как справедливо, на наш взгляд, полагал А.П. Новосельцев, «древляне, поляне и т.д., по-видимому, идентичны таким германским “племенам”, как франки, саксы, бавары и т.д. которые на деле представляли уже союзы племён, хотя и сохранили наименование одного (господствующего) племени» (Новосельцев 2000: 49).
Относительно лютичей один средневековый автор писал, что «хижане и чрезпеняне живут к северу от реки Пены, доленчане и ратари – к югу. Эти четыре народа по причине их храбрости называют вильцами или лютичами» (Хрестоматия 1949: 41).
Летописцы называют кривичей, вятичей, радимичей, полян, древлян и прочие восточнославянские этнополитические объединения в одном ряду с лютичами, а про них по источникам хорошо известно, что они представляли собой союз ряда небольших структурных единиц («племён»): «Каждое из этих больших племен, делилось в свою очередь на ряд меньших: лютичи на чрезпенянов, ратарей, укранов, стодоранов (гавеланов) и пр.; бодричи – на вагров, вранов, смолинцев, древян, рарогов; сербы – на лужичан, мильчан и т.п.» (Нидерле 1898: 523. Полный список известных западнославянских и южнославянских «малых» племён см.: Горский 2011: 138-143).
В качестве другого примера можно привести социально-политическую структуру чешского общества IX в. Датируемый этим столетием «Баварский географ» сообщает: Betheimare in qua sunt civitates XV («Бетеймары (Богемия – К.А., М.Ж.) – [область], в которой 15 городов»: Назаренко 1993: 13-15). Civitas в источниках того времени – это поселение, где находился центр политической власти над той или иной территорией или обозначение всей соответствующей территории (Флоря 1981: 99).
В «Фульдских анналах» под 845 г. сообщается, что Людовик Немецкий (843-876) «встретился с четырнадцатью герцогами Богемии (XIV ех ducibus Boemanorum cum hominibus suis), которые желали со своими людьми принять христианскую религию, и велел им креститься на восьмой день после Богоявления» (Фульдские анналы 2010).
Цифра чешских civitas в «Баварском географе» практически совпадает с числом чешских князей в сообщении «Фульдских анналов», из чего можно заключить, что Чехия первой половины – середины IX в. представляла собой объединение 14-15 «племён», каждое из которых имело свой центр («град») и своего князя.
Одним словом, там, где у нас есть источники, описывающие более детально внутреннюю жизнь славян, мы видим, что большие славянские этнополитические объединения, уровня тех, что попали на страницы древнерусских летописей, делились на ряд небольших «племён».
В «Баварском географе» перечислено множество славянских «племён», не известных по другим источникам и, соответственно, с трудом поддающихся идентификации или не поддающихся ей вовсе. По всей видимости, это именно те небольшие «племена», из которых состояли крупные славянские этнополитические союза типа вислян, мазовшан, лютичей, кривичей и т.д. (Седов 1999: 64-65).
На «малые» племена делились и германские этнополитические объединения. По словам Публия Корнелия Тацита (сер. 50-х – ок. 120 г.), «свебы не представляют собою однородного племени, как хатты или тенктеры, но, занимая большую часть Германии, и посейчас ещё расчленяются на много отдельных народностей, носящих свои наименования, хотя все вместе они и именуются свебами… Среди свебов, как утверждают семионы, их племя самое древнее и прославленное… Влиятельность семионов подкрепляется их благоденствием: ими заселено сто округов, и их многочисленность и сплочённость приводят к тому, что они считают себя главенствующими над свебами. Лангобардам, напротив, стяжала славу их малочисленность, ибо, окруженные множеством очень сильных племён, они оберегают себя не изъявлением им покорности, а в битвах и идя навстречу опасностям. Обитающие за ними ревдигны, и авионы, и англии, и варины, и эвдосы, и свардоны, и нуитоны защищены реками и лесами. Сами по себе ничем не примечательные, они все вместе поклоняются матери-земле Нерте, считая, что она вмешивается в дела человеческие и навещает их племена» (Тацит 1993: 352-353).
К сожалению, имена «малых» восточнославянских племён практически не попали на страницы летописей – древнерусские летописцы описывали только восточнославянские этнополитические союзы в целом. При этом сам факт их существования не вызывает сомнений, ведь по справедливым словам Г.Ф. Соловьёвой, «территория радимичей приблизительно равна территории лютичей» (Соловьева 1956: 166), стало быть и территориально-политическая структура восточнославянских и западнославянских этнополитических объединений должна была быть сходной.
Названия восточнославянских локальных объединений в источниках почти не отразились (исключение – упомянутая в ПВЛ полоцкая группа кривичей, полочане. О них подобнее см.: Горский 1995: 50-63; Жих 2015: 31-52; 2020: 106-123), но здесь на помощь приходит археология, позволяющая выделять такие объединения в разных частях восточнославянского мира (Соловьёва 1956: 138-170; Алексеев 1978: 23-30; Рыбаков 1982: 264; Тимощук 1990: 72-111; 1995: 5-59; Фроянов 1992: 21-74; Звiздецкий 2008: 76-77; Еремеев, Дзюба 2010: 394-417).
Для каждого из «малых» племён можно предполагать наличие «града» – административного, религиозного и организационного центра, каковые летописи отметили у древлян (ПСРЛ. I: 58; ПСРЛ. II: 47) и вятичей (ПСРЛ. II: 697).
Как справедливо заметила Г.Ф. Соловьёва, «первичные племена, выявленные на территории радимичей и вятичей, должны были иметь и свои племенные центры, вокруг которых происходило объединение племён и к которым тянулось окрестное население. В дальнейшем они возможно, превратились в центры удельных княжеств, а сами первичные племена составили основу этих уделов» (Соловьёва 1956: 167).
Б.А. Звиздецкий выделил по археологическим материалам «племенные центры» в Древлянской земле: «Летопись не раскрывает социальную сущность древлянских “градов”. Исключения в данном случае составляют лишь Искоростень и Вручий – резиденции князей и “мужей лучших”, “иже держаху Деревьскую землю”. Однако внимательный анализ письменных источников заставляет предположить, что безымянные “грады” являются укрепленными пунктами, где концентрируются представители социальной верхушки. Именно из их числа древляне выбирали 20 представителей (“мужей лучших”), которые едут в 945 г. в Киев с миссией сватовства к овдовевшей Ольге. Количество послов Древлянской земли кажется нам вовсе не случайным. Оно в точности совпадает с количеством “градов”, обнаруженных археологическим путём. Поэтому можем предположить, что 20 послов могли быть полномочными представителями 20 “градов” Древлянской земли, то есть представительство составляло по одному мужу от каждого “града”. На это же указывает и обращение послов к княгине Ольге: “Посла ны Деревьска земля”. В этой связи совершенно неожиданно, на первый взгляд, выглядит пассаж, когда сваты Мала начинают говорить не от его имени, а во множественном числе, восхваляя своих сюзеренов: “А наши князья добри суть, иже распасли суть Деревьскую землю”. Итак, 20 послов были представителями не только и не столько отдельных “Градов”, а в первую очередь, своих князей “иже держаху Деревьскую землю”. Поэтому можем предположить, что 20 древлянских укреплений ІХ-Х в. были резиденциями местных князей, которые управляли племенной территорией. Таким образом, вся Древлянская земля IX – середины X в. выступала суммой 20 территорий отдельных племён во главе со своим местным князем. Союз племён Древлянской земли был политическим образованием, где местные князья покорялись, в первую очередь, своему верховному князю Малу» (Звiздецький 2008: 76-77).
Вспомним приведённый выше пример с чехами, у которых в IX в. количество «князей» также соответствовало количеству городов (Civitas). У древлян, и, видимо, у других восточнославянских этнополитических союзов ситуация была аналогичной: каждое «малое» племя, входящее в союз, имело своего князя и свой «град» – организационный и политико-административный центр.
Данные о социально-политической организации славиний в источниках, к сожалению, носят разрозненный спорадический характер. Однако, если свести все соответствующие упоминания начального летописания (ПВЛ и НПЛ) в таблицу (Таблица 1), можно сделать определённые выводы.
Таблица 1. Социально-политическая организация восточнославянских этнополитических объединений по данным начального летописания
Все восточноевропейские славинии имели сходную социально-политическую структуру, включавшую:
(1) Князей, осуществлявших оперативное управление, командовавших войском, состоявшим из дружины и собираемого по мере необходимости народного ополчения, выполнявших общественно-полезные функции (защита своей земли, суд, охрана безопасности торговых путей, строительство городов и крепостей и т.д.) (о восточнославянских князьях см.: Фроянов 2001: 723-743; Свердлов 2003: 55-91; Пузанов 2017: 132-138);
(2) Знать (летописные «лучшие мужи», «нарочитые мужи», «старцы градские», «старейшины города» и т.д.), помогавшие князю в управлении и составлявшие, вероятно, особый совет, стоявший между князем и народным собранием (о восточнославянской знати см.: Мавродин, Фроянов 1974: 29-33; Фроянов 1999: 89-105; 2015: 88; Свердлов 2003: 89-90; 2006: 20-22; Лукин 2010: 25-27; Тимощук 2015: 56-61; Жих 2015а: 7-28; 2020: 189-209; Пузанов 2017: 132-138);
(3) Народное собрание (вече), решавшее ключевые общественно-значимые и важные для всей славинии вопросы (война и мир, избрание князя и должностных лиц и т.д.) (о восточнославянских народных собраниях см.: Фроянов 1980: 159-160; Свердлов 2003: 90-91; Лукин 2004: 71-88; Дворниченко 2006: 189; Жих 2012: 151-158; 2020: 332-340; Пузанов 2017: 132-138);
(4) Города – укреплённые поселения (летописные «грады»), бывшие политико-административными, военными и культовыми центрами славиний. В городе пребывал князь, здесь концентрировалась знать, здесь собиралось народное собрание, здесь размещались центральные святилища и проводились праздники и т.д. (о восточнославянских общинных и «племенных» центрах разного уровня см.: Тимощук 1990: 11-61; 1995: 5-59).
Крупнейший или наиболее удачно стратегически расположенный город был столицей всей славинии, прочие «племенные» грады (летописи упоминают их именно во множественном числе: ПСРЛ. I: 58; ПСРЛ. II: 47; 697; ПСРЛ. III: 106) – центрами небольших составляющих её славянских группировок.
В Начальном своде и в ПВЛ рассказывается, что все важные решения Владимир Святославич обсуждал не только со своими боярами, но и со «старцами градскими» (ПСРЛ. I: 82, 106-108, 124-127; ПСРЛ. II: 69, 93-94, 109-112; ПСРЛ. III: 130, 148-149, 166-167), под которыми большинство историков понимает местную полянскую киевскую знать (Соловьёв 1959: 223; Ключевский 1987: 175-176; Юшков 1939: 143, 164; Греков 1953: 126; Насонов 1969: 24-25; Мирончиков 1969: 4, 6, 7, 22; Мавродин, Фроянов 1974: 29-33; Фроянов 1999: 89-105; 2015: 88; Ловмяньский 1978: 99; Несин 2015: 103-116; Жих 2015а: 14-16; 2020: 199-202; Пузанов 2017: 361, 373-374, 377, 383, 620-621).
Некоторые исследователи считают летописные термины «старцы градские» / «старейшины города» сугубо книжными по происхождению, восходящими к переводным славянским памятникам, в которых они соответствуют греческому обороту οἱ πρεσβύτεροι τῆς πόλεως и подобным, следовательно, в качестве обозначения древнерусской социальной категории, недостоверными (Строев 1919: 63-64; Тихомиров 1956: 158-161; Завадская 1978: 101-103; 1989: 36-42; Свердлов 1983: 38-39; 2003: 303-304; Горский 2004: 15; 2011: 161; Лукин 2010: 12-30; 2017: 290-293).
Однако, летописные известия подтверждает Бруно Кверфуртский (ок. 970 – 1009), согласно сообщению которого Владимир был окружён «старейшинами» (maioribus) (Свердлов 2017: 42-43). В качестве аналогии можно привести тот факт, что знаменитый летописный рассказ о «женолюбии» Владимира, отсылающий к истории царя Соломона, выглядит как чисто литературная реминисценция, однако, подтверждается независимым свидетельством Титмара Мерзебургского (975-1018), согласно которому Владимир «был безмерный и грубый распутник» и «имел повязку на чреслах, которая скорее усиливала врождённую грешную слабость» (Свердлов 2017: 54-56). Из этого можно сделать вывод, что летописцы ничего не выдумывали, а просто стилизовали реальные факты под библейские или византийские образцы.
Верное решение проблемы летописных «старцев градских» / «старейшин города», на наш взгляд, наметили А.Н. Насонов и Г. Ловмяньский. А.Н. Насонов, приведя мнение В.Н. Строева о том, что «старцы градские» – это калька греческого обозначения советников Соломона, с которым летописец сравнивает Владимира, отметил, что «быть может, прибавление “градские” навеяно литературными воспоминаниями. Но без сомнения “старци” киевских городов – вполне реальный и характерный институт общественного быта, вскоре исчезнувший в Поднепровье как пережиток древности», сославшись в подтверждение своего тезиса на «знать и старцев» (primates natuque maiores), выступавших в качестве правящего слоя в поморских городах согласно житию Оттона Бамбергского (Насонов 1969: 25).
Г. Ловмяньский, согласившись с литературным происхождением самого термина «старцы градские», справедливо указал, что из этого «не вытекает, что он не отражал действительные атрибуты этой социальной категории». По мнению историка, «старцы градские» были «племенными правителями не только города, но и его области» (Ловмяньский 1978: 99).
По компромиссному мнению П.В. Лукина, «хотя “старцы градские” и тому подобные наименования должны быть признаны чисто литературными, возрастные обозначения знати, действительно, могли существовать и у восточных славян» (Лукин 2017: 291).
В работах одного из авторов настоящей статьи, М.И. Жиха, были сделаны выводы, что «книжное происхождение термина никоим образом само по себе не может свидетельствовать о том, что не существовало самого обозначаемого им явления»[23] и что «не летописец использовал готовый литературный штамп из переводной литературы, а, наоборот, реальный древнерусский термин использовался переводчиками для наименования определенной социальной категории, которая представлялась им аналогичной какой-либо категории древнерусского общества» (Жих 2015а: 31; 2020: 192-193).
Последний тезис подвергся критике П.В. Лукина, справедливо обратившего внимание на то, что соответствующие термины встречаются не только в древнерусских, но и в болгарских переводных памятниках (Лукин 2017: 290), и нуждается в корректировке. Речь, естественно, должна идти не только о древнерусских, но о славянских переводчиках в целом, использовавших в переводах свою привычную социальную терминологию, которая и в Болгарии, и на Руси, и в других регионах славянского мира была в это время очень сходной. Если древнерусские источники говорят о «старцах градских» или «старейшинах города», то Константин Багрянородный сообщает о ζουπανοί γέροντες (Константин Багрянородный 1991: 112-113) – «старцах жупанах» / «старейших жупанах» / «старейшинах жупанах» у западнобалканских славян, а Ибрахим Ибн Йа‘куб (ок. 912 – 966), описывая велетов-лютичей, указывает, что они «не имеют царя и не позволяют управлять собой [одному] правителю[24], а осуществляющими власть среди них являются их старцы («starsi» – перевод Т. Ковальского – К.А., М.Ж.)» (Kowalski 1946: 50). А.Н. Насонов, как уже сказано, отметил наличие «знати и старцев» (primates natuque maiores) в качестве правящего слоя в поморских городах (Насонов 1969: 25. Подробный анализ более широкого круга источников, использующих «возрастную» терминологию при описании элиты балтийских славян см.: Лукин 2010: 17-24).
Эти известия делают, на наш взгляд, сомнительной идею о недостоверности упоминаемых в летописях восточнославянских «старцев» / «старейшин». Во всех приведённых источниках речь идёт примерно об одном и том же социальном институте славянского мира предгосударственной эпохи – старейшинах славянских административно-географических единиц (у восточных славян такими единицами выступали «грады» – центры славиний или составлявших их «малых» племён, у южных славян – жупы). Славянские «старцы (градов или жуп)», будучи совершенно реальным политическим институтом, в славянских текстах закономерно контаминировались с греческим οἱ πρεσβύτεροι τῆς πόλεως, что привело к некоторому «олитературиванию» их образа в летописи.
В славянских этнополитических союзах формируется такой интересный социальный институт как полюдье – ежегодный объезд князем подвластной территории, в ходе которого он, получая корм для себя и дружины, исполнял необходимые общественно-полезные функции. Его истоки уходят в глубокую древность. По словам Тацита, в начале н.э. у германских «общин существует обычай, чтобы каждый добровольно уделял вождям кое-что от своего скота и плодов земных, и это, принимаемое теми как дань уважения, служит также для удовлетворения их нужд» (Тацит 1993: 343).
Рассказ о восточнославянском полюдье сохранился в составе т.н. «Анонимной записки», повествования неизвестного автора, отразившегося в трудах ряда арабо-персидских писателей, о народах степной полосы Евразии и юго-востока Европы, датируемого, судя по локализации кочевых этносов, первой половиной IX в. (об «Анонимной записке» см.: Галкина 2010: 54-98). Славяне, о которых говорится в «Анонимной записке» – это, скорее всего, славяне Днепровского Левобережья: либо вятичи (Рыбаков 1982: 225-234, 258-284), либо северяне (Шпилёв 2009: 52-69).
Вот, что говорится в «Анонимной записке» (в передаче Ибн Русте, автора конца IX – первой половины Х в.) о полюдье у восточных славян: «Глава их коронуется, они ему повинуются и от слов его не отступают. Местопребывание его находится в середине страны славян… И упомянутый глава, которого они называют “главой глав” (ра’ис ар-руаса), зовётся у них свиет-малик, и он выше супанеджа (видимо, воеводы – К.А., М.Ж.), а супанедж является его заместителем (наместником)… Есть у него прекрасные, прочные и драгоценные кольчуги. Город, в котором он живет, называется Джарваб, и в этом городе ежемесячно в течении трёх дней проводится торг, покупают и продают. Царь ежегодно объезжает их. И если у кого из них есть дочь, то царь берёт себе по одному из её платьев в год, а если сын, то также берёт по одному из платьев в год. У кого же нет ни сына, ни дочери, тот даёт по одному из платьев жены или рабыни в год. И если поймает царь в своей стране вора, то либо приказывает его удушить, либо отдаёт под надзор одного из правителей на окраинах своих владений» (Новосельцев 1965: 388-389).
Как отмечает П.С. Стефанович, «у славян известен обычай использовать куски ткани как средство платежа и обмена. Об обращении в качества платежного средства неких “платков” у чехов сообщает арабский путешественник Ибрагим ибн Якуб, который посетил в 960-х годах Прагу. Этот обычай известен Гельмольду, а также засвидетельствован немецкими документами конца XII в., которые упоминают сборы со славянского населения в виде отрезов ткани, подготовленных к шитью одежды» (Стефанович 2014: 66).
Б.Н. Заходер обратил внимание на то, что «термин, которым обозначается подать, взимаемая славянским царём с дочерей, сыновей или же наложниц славян, может означать не только “платье”, но вообще “подарок”, “подношение”» (Заходер 1967: 124). По мнению Б.А. Рыбакова, здесь имеется в виду «некое количество выделанного меха, потребное для изготовления какого-то условного вида одежды», причём, вероятно, князь «во время своего полюдья имел дело не с каждым крестьянским дымом в отдельности, а со старостами “сотен”, главами родовых или соседских общин, плативших дань в 100 вевериц или кун за всё “сто”» (Рыбаков 1982: 278).
Как считал И.Я. Фроянов, «полюдье – сбор архаического происхождения… основная масса свободного населения на Руси X в. и, очевидно, предшествующей поры называлась “людьми”. Поэтому полюдье и на сей раз следует уподобить определенному сбору со свободного населения (“людей”), причем сбор этот, по всей видимости, имел добровольный (договорный) характер или, другими словами, являлся “даром”. Возможно, по своему происхождению древнерусское полюдье сродни тем приношениям, которые, по свидетельству Тацита, древние германцы давали племенным вождям» (Фроянов 1999: 238).
Согласно выводу П.С. Стефановича, «древнейший (первоначальный) обычай “славиний” заключался в том, что правитель или глава “племени” (князь или кто бы то ни был) объезжал население и собирал подати в той или иной зависимости от размера или, точнее, увеличения семьи и рода (об этом говорит сообщение ибн Русте). Это и было полюдье. Такой порядок надо поставить в связь с архаическим представлением об ответственности главы (правителя) той или иной общности за плодородие и мир в ней. Правитель был обязан поддерживать благоденствие среди населения, признающего его власть, а оно “кормило” его. К. Модзелевский находит корни этого представления в идеях родовой связи общности и личной ответственности главы этой общности как “великого родственника” за её процветание. Собираемые подати были не слишком обременительными, но, главное, мыслились как добровольные дары. На этом этапе объезд имел, вероятно, культовый характер, что позволяет сопоставить его с норвежской вейцлой – пиршествами, совершавшимися в ходе аналогичного объезда территории вождём (правителем) и имевшими прежде всего религиозный смысл» (Стефанович 2014: 66; 2017: 4).
Б.А. Тимощук, «подводя итоги изучения внутриплеменного полюдья у восточных славян», заключил, что «оно представляло собой ежегодный ритуальный объезд князем общин, которые входили в состав княжения. Период его проведения совпадает со временем существования племенных княжений. Полюдье постепенно угасало по мере вхождения племенных княжений в состав Киевского государства. Полюдье явилось архаической формой управления местными общинами со стороны “племенных” князей, которая подготовила условия для полного сосредоточения власти в руках великого князя и для образования государственности у восточных славян. Во время полюдья князь имел возможность исполнить свои основные обязанности: усмирить непокорных на местах, где ещё не было княжеских опорных пунктов, совершить жертвоприношения и другие религиозные обряды на благо местного населения, принять знаки верности, получить дары и собрать дани и при этом прокормить себя и своих слуг. Внутриплеменное полюдье сыграло существенную роль в развитии общества. Именно с ним связаны зарождение и развитие в обществе прослойки служилых людей – дружинников, института княжеской власти, начало развития международной торговли, складывания налоговой системы, возникновения стационарных святилищ (городищ-святилищ) и других условий для становления государства. Благодаря полюдью князь имел возможность увеличивать состав своей дружины, которая совместно с дружинами других княжений могла совершать походы на соседние страны за данями-контрибуциями» (Тимощук 2015: 41).
В древнерусских источниках в связи с их антикиевским выступлением внутреннее устройство древлян описано наиболее подробно (ПСРЛ. I: 54-60; ПСРЛ. II: 42-48; ПСРЛ. III: 110-113). Мы видим у них классическую тернарную структуру управления (Фроянов 1980: 126-127; Свердлов 2003: 88-91; Жих 2012: 155-156; 2015а: 13-14; 2020: 196-199; Пузанов 2017: 132-138): (1) княжеская власть, (2) знать / совет знати (старейшины города, лучшие мужи, мужи нарочитые); (3) народное собрание (вече), представлявшее собой фактически вооруженный народ (древляне совещаются со своим князем Малом и тут же выступают в поход на Игоря).
Обращают на себя внимание параллели между летописными рассказами о древлянах и сообщением «Анонимной записки» о славянах Днепровского Левобережья (вятичах или северянах): летописи говорят о древлянских князьях, видимо подчинённых Малу, во множественном числе («наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьскую землю»: ПСРЛ. I: 56; ПСРЛ. II: 44; ПСРЛ. III: 111), а у Ибн Русте правитель славян именуется «главою глав». В обоих случаях, видимо, речь идёт о князьях / главах «малых племён», из совокупности которых состояли и древляне, и вятичи, и другие славинии.
Со временем в разных регионах восточнославянского мира разгорается борьба за лидерство между разными славиниями (ср. сообщение летописей о древлянах, «обижавших» полян: ПСРЛ. I: 16-17; ПСРЛ. II: 12; ПСРЛ. III: 105. О славянских «племенных» конфликтах см.: Фроянов 1995: 22-96), в ходе которой одни из них, «примучивая» другие, создают большие «межплеменные» объединения трёхступенчатого уровня («малое племя» → славиния → союз нескольких славний, возглавляемый одной из них).
НАЧАЛО ПРОТИВОСТОЯНИЯ ДРЕВЛЯН И КИЕВА
Согласно условной дате ПВЛ в 6390 (882) г. в Киев из Новгорода приходит войско Вещего Олега и Игоря, сына Рюрика. Захватив Киев, они именно сюда переносят свою ставку (ПСРЛ. I: 23; ПСРЛ. II: 16-17; ПСРЛ. III: 107). Отношения между киевской полянской общиной и новой княжеской династией, очевидно, вскоре были урегулированы на взаимовыгодной договорной основе. Когда в летописях применительно к концу X в. впервые появляются развёрнутые сведения о внутриполитической жизни Киева, мы видим, что все важные решения Владимир обсуждает со «старцами градскими» – полянской знатью. Очевидно, что сложился такой порядок гораздо раньше.
Варяги принесли в Киев передовую военную технику циркумбалтийского региона, а полянская община дала князьям людские контингенты для формирования войск и проведения активной завоевательной политики.
И.Я. Фроянов справедливо констатировал: «В своей политике подчинения восточнославянских племён Рюриковичи опирались в первую очередь на воев… Для покорения и обложения данью древлян, северян, радимичей и прочих князья нуждались в более мощных военных соединениях, нежели дружина» (Фроянов 1980: 190).
Никакая княжеская дружина не смогла бы завоевать и держать в подчинении славинии. Только массовое народное войско Киевщины было способно решить задачу покорения Восточной Европы. Завоевания киевских князей – это результат действий не только князей и их дружин, а и рядовых полян, объединённых в ополчение. Соответственно, и дани с покорённых славиний шли не только князю и его дружине, но всей киевской полянской общине. Вспомним сообщения летописей о дани, выплачиваемой Византией не только князю с дружинниками, но и целым русским городам (ПСРЛ. I: 31, 49; ПСРЛ. II: 22, 37), о распределении древлянской дани между Киевом и Вышгородом (ПСРЛ. I: 60; ПСРЛ. II: 48; ПСРЛ. III: 113) и т.д., а также слова Константина Багрянородного о том, что из Киева в подчинённые славинии «архонты выходят со всеми росами» (Константин Багрянородный 1991: 51; 2021: 23). Под «росами» император, очевидно, понимает всю киевскую общину как таковую, выступающую коллективным экзоэксплуататором покорённых восточно-европейских славиний, объединившую как пришедших с севера варягов, так и полян – не случайно последние не упомянуты в списке подвластных росам «племён».
Новая среднеднепровская полития, усвоившая имя «русь»[25], в конце IX – X в. постепенно объединяет вокруг себя большинство восточноевропейских славиний (древлян, дреговичей, кривичей, радимичей, северян, уличей, словен), так создаётся восточнославянская «конфедерация», или, по терминологии Б.А. Рыбакова и И.Я. Фроянова, «суперсоюз» / «союз союзов» / «федерация союзов» (Рыбаков 1958: 857; 1982: 284-286; Фроянов 1980: 13-14; 2001: 735; 2015: 147). Славянские Земли, попадавшие под власть Киева, сохраняли автономию (своих князей, знать, народные собрания, политическую и военную организацию и т.д.) и нередко стремились восстановить полную независимость, хотя активно участвовали в организуемых киевскими князьями военно-торговых экспедициях (ср. перечни участников походов на Византию в 907 и 944 гг.: ПСРЛ. I: 29, 45; ПСРЛ. II: 21, 34; ПСРЛ. III: 108), получая свою долю даней и выхода на международные рынки.
Главной формой зависимости восточнославянских Земель от Киева была выплата дани. О том, как происходил первоначально сбор дани с покорённых Киевом этнополитических объединений восточных славян, рассказывает византийский император Константин Багрянородный в своём сочинении «Об управлении империей»: «Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава (Киева – К.А., М.Ж.) и отправляются в полюдия (εἰς τὰ πολύδια), что именуется “кружением” (γύρα), а именно – в Славинии вервианов (древлян – К.А., М.Ж.), другувитов (дреговичей – К.А., М.Ж.), кривичей, севериев (северян – К.А., М.Ж.) и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками – К.А., М.Ж.) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лёд на реке Днепр, возвращаются в Киав. Потом так же, как было рассказано, взяв свои моноксилы (ладьи – К.А., М.Ж.), они оснащают их и отправляются в Романию (Византию – К.А., М.Ж.)» (Константин Багрянородный 1991: 51; 2021: 23).
В первую очередь, надо разобраться с терминологией источника, но сделать это надёжно, как часто бывает, невозможно. Термином γύρα в византийских источниках именуются выезды, путешествия или объезды, в частности, объезды провинциальных наместников вверенной им территории, в ходе которых местное население должно было их кормить (Неволин 1859: 519-529; Лавровский 1873: 113-121; Попов 1931: 92-96; Свердлов 2003: 166; Константин Багрянородный 2021: 298-300 (комментарий Р.А. Гимадеева); Щавелёв 2021: 177-178; 2021а: 322-323).
По наиболее распространённой гипотезе, у Константина VII Багрянородного через εἰς τὰ πολύδια передаётся славянское слово «полюдье», которое он объясняет через греческий термин, означающий «объезд» (Лавровский 1873: 113-121; Попов 1931: 92-96; Мавродин 1945: 243; Рыбаков 1982: 318; Свердлов 1983: 61; 2003: 166; Горский 1989: 30; 2004: 53; Константин Багрянородный 1991: 330 (комментарий Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина); Кобищанов 1995: 242; 2009: 191-193; Петрухин 1995: 145-146; 2014: 164, 204; Фроянов 1996: 454-455; Стефанович 2014: 20; 2017: 3-4; Тимощук 2015: 10-11, 30). Если эта интерпретация верна, значит, система полюдья, которую мы уже рассматривали на уровне отдельных славиний, вышла на новый, более сложный уровень: если полюдье в рамках конкретной славянской этнополитии представляло собой добровольное обеспечение князя социумом за выполнение им общественно-полезных функций (Фроянов 1996: 448-484; 1999: 233-241; Стефанович 2014: 66; 2017: 4), то теперь оно превращается в форму сбора дани киевской общиной с покорённых славиний, в отношении которых она выступает коллективным завоевателем.
Однако, вполне возможно, царственный автор говорит о том, что на зимний период «архонты росов» и их окружение разъезжались из Киева на покорм «в городки» (τὸ πολίδιον / τὸ πολείδιον > τὸ πολύδιον с заменой йоты на ипсилон) (Неволин 1859: 519-529; Niederle 1928: 979-980; Брайчевский 1960: 144-154; Константин Багрянородный 2021: 294-301 (комментарий Р.А. Гимадеева); Щавелёв 2021: 177-179; 2021а: 321-325), находившиеся на территории подвластных Киеву славиний[26]. Это тем более вероятно, что, по древнерусским источникам в домонгольское время полюдье было не данью, а добровольным приношением князю (Фроянов 1996: 448-485; 1999: 237-239; Стефанович 2017: 5-7). Если верна эта интерпретация, отношения киевских князей с покорёнными славиниями не могут быть охарактеризованы как «полюдье», но только как «дань», которая, в отличие от полюдья, не была добровольной и которую платили завоёванные своим победителям (Фроянов 1996: 260-448; 1999: 233-241). Начальный свод и ПВЛ употребляют только этот термин при описании отношений Киева и покорённых им славиний.
Как бы ни решался вопрос с пониманием εἰς τὰ πολύδια, из текста источника следует, что дань представляла собой натуральное обеспечение – «корм» (διατρεφὸμενοι). Даннические отношения в Восточной Европе первой половины – середины Х в. ещё довольно архаичны, сводясь, преимущественно, к простому натуральному обеспечению победителей побеждёнными.
Аналогичная система, основанная на натуральном обеспечении правителя и его окружения, существовала и в период становления Древнепольского государства. Согласно идеализированному рассказу Галла Анонима (вторая половина XI – начало XII в.), Болеслав I Храбрый (992-1025) «имел повсюду убежища для своих остановок и точно обозначенные службы, [причём] охотнее останавливался в городах и крепостях, а не… в шатрах или в поле. И когда он переносил ставку из одного города в другой, он распускал на границе начальников и управителей и заменял их другими. Во время его путешествия по стране никакой путник и никакой труженик не скрывал от короля ни волов, ни овец, и бедняк и богач радостно встречали его появление и вся страна спешила его увидеть» (Галл Аноним 1961: 42).
Характерно, что из другого места сочинения византийского императора мы узнаём, что даже такие важные для русов вещи как ладьи, отнюдь не являлись частью дани, а покупались русами у представителей славиний: «Славяне же, их (русов – К.А., М.Ж.) пактиоты, а именно: кривитеины (кривичи – К.А., М.Ж.), лендзанины и прочие Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лёд, вводят в находящиеся по соседству водоёмы. Так как эти [водоёмы] впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову (Киев – К.А., М.Ж.). Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам» (Константин Багрянородный 1991: 44-45; 2021: 17).
Ретроспективные известия Начального свода и ПВЛ дают следующие сведения о дани, взимаемой киевскими князьями с покорённых славиний. Согласно известию Начального свода, до вокняжения в Новгороде Рюрика, словене, кривичи, меря и чудь «дань даяху варягомъ от мужа по бѣлѣи вѣверици» (ПСРЛ. III: 106), то есть по шкуре горностая[27]. При Игоре дань с древлян собиралась по «чернѣ кунѣ от дыма» (ПСРЛ. III: 109. В ПВЛ аналогичное обложение данью древлян приписано Олегу: ПСРЛ. I: 24; ПСРЛ. II: 17), то есть по шкуре куницы[28]. После подавления восстания древлян, Ольга «возложиша на них дань тяжку» (ПСРЛ. I: 60; ПСРЛ. II: 48; ПСРЛ. III: 113) без конкретизации. После покорения вятичей, Святослав «дань на них возложи» (ПСРЛ. I: 65; ПСРЛ. II: 53; ПСРЛ. III: 117). Учитывая, что до этого говорилось, что они платили хазарам дань «по щьлягу от рала» (ПСРЛ. I: 65; ПСРЛ. II: 53; ПСРЛ. III: 117)[29] можно предполагать, что аналогичные нормы сохранились и после их переподчинения Святославом (при этом, нельзя исключать замены денежной дани на меховую). Владимир снова «вятици побѣди, и возложи на них дань от плуга, якоже и отець его имаше» (ПСРЛ. I: 81-82; ПСРЛ. II: 69; ПСРЛ. III: 130). После победы Владимира над радимичами, они, по словам летописца, «платять дань Руси, повозъ везуть и до сего дни» (ПСРЛ. I: 84; ПСРЛ. II: 71; ПСРЛ. III: 131) без конкретизации норм налогообложения.
В ПВЛ есть дополнительные относительно Начального свода известия о славянской дани Киеву, историческая достоверность которых более спорная. После своего утверждения в Киеве Олег «иде на сѣвяры, и побѣди сѣверы, и възложи на нихъ дань легъку, и не дасть имъ козаромъ дани даяти, рекъ: “Азъ имъ противенъ, а вамъ не чему”» (ПСРЛ. I: 24; ПСРЛ. II: 17). Норма дани, взимаемой Олегом с северян, не указывается. Исходя из того, что вятичи и радимичи платили хазарам дань монетой («по щьлягу от рала»), можно полагать, что и с северян хазары взимали аналогичную дань. «Лёгкая» дань, наложенная на них Олегом, могла означать замену денежной подати на меховую.
После обложения «лёгкой» данью северян, «посла Олегъ к радимичем, ркя: “Кому дань даете?” Они же рѣша: “Козаром”. И рече имъ Олегъ: “Не давайте козаромъ, но мнѣ давайте”. И вдаша Олгови по щелягу, якоже и козаромъ даяху» (ПСРЛ. I: 24; ПСРЛ. II: 17)[30].
После смерти Олега «деревлянѣ заратишася от Игоря. Иде Игорь на древляны и, побѣдивъ, възложи на ня дань болшю Ольговы» (ПСРЛ. I: 42; ПСРЛ. II: 31-32) без конкретизации.
При осаде Искоростеня Ольгой, древляне готовы были выплатить ей дань «медом и скорою (пушниной – К.А., М.Ж.)», но она ответила им: «Нынѣ у вас нѣту меду, ни скоры, но мала у васъ прошю: дайте ми от двора по три голуби и по три воробьи. Азъ бо не хощю тяжькы дани възложити на васъ, якоже мужь мой, но сего у вас прошю мала: изнемогли бо ся есте въ осадѣ, да вдайте ми се малое». Древляне согласились, не поняв хитрого замысла княгини (ПСРЛ. I: 58-59; ПСРЛ. II: 47).
Обобщая приведённые известия, можно сделать вывод, что в представлении летописцев XI – начала XII в. в IX-Х вв. дань:
- Взималась с домохозяйств: «от дыма», «от рала», «от плуга», «от двора», «от мужа», в котором «можно видеть главу семьи, хозяина дома, именуемого “дымом”» (Кистерёв 1998: 340). Показательно, что согласно известию немецкого хрониста XII в. Гельмольда, у балтийских славян единицей налогообложения также был «плуг»: «А славянам, которые продолжали оставаться в земле вагров, полабов, бодричей и хижан, герцог повелел, чтобы они платили поборы епископу, как их платят у полонов и поморян, то есть с плуга по 3 модия ржи и по 12 денаров местной монеты. Модий же у славян называется на их языке корец. Славянский же плуг означает двух волов и столько же лошадей» (Славянские хроники 2011: 256)[31];
- Взималась либо мехом (применительно к древлянам, словенам, кривичам, мери и чуди), либо продуктами (мёдом и т.д.) (применительно к древлянам. Можно полагать, что это относилось и к другим славиниям), либо монетой (применительно к славиниям Днепровского Левобережья, платившим её хазарам, причём можно предполагать, что после их переподчинения Киеву она также могла заменяться с монетной на меховую, на что намекают слова ПВЛ о том, что северян Олег обложил более лёгкой данью в сравнении с той, которую ранее они платили хазарам). Аналогичный порядок сбора дани существовал, согласно Ибн Фадлану, в Х в. в Волжской Болгарии: «Пища их (волжских болгар – К.А., М.Ж.) – просо и мясо лошади, но и пшеница и ячмень [у них] в большом количестве, и каждый, кто что-либо посеял, берёт его для самого себя. У царя нет на это никакого права, кроме лишь того, что они платят ему в каждом году от каждого дома шкуру соболя»; «На царе “славян” (волжских болгар – К.А., М.Ж.) [лежит] дань, которую он платит царю хазар; от каждого дома в его государстве – шкуру соболя» (Ковалевский 1956: 136, 140).
Сопоставляя сведения Константина VII Багрянородного и русских летописцев, можно заключить, что обязательства покорённых славиний перед Киевом состояли:
- В обеспечении на зимний период корма – натурального продуктового обеспечения для киевских князей и их окружения, дружинников, администраторов и т.д. (очевидно, только киевская округа этого обеспечить не могла) вместе с организацией для них постоя на «зимних квартирах». При этом они могли непосредственно контактировать с населением и заниматься отправлением общественно-полезных функций. Этот «корм» мог восприниматься (реально или хотя бы теоретически) как добровольный и по традиции именоваться «полюдьем» (если верна соответствующая интерпретация словоупотребления Константина Багрянородного);
- В выплате мехового (для некоторых славиний, возможно, также, денежного) налога. Мех был основным экспортным товаром, в обмен на который древнерусская элита получала предметы роскоши из Византии и арабских стран.
Гипотеза А.П. Толочко о том, что киевские князья взимали дань с подчинённых славиний людьми, которых потом продавали в Византию и другие страны (Толочко мл. 2015: 219-238) является совершенно произвольной: ни о чём подобном не говорят ни русские летописцы, ни Константин VII Багрянородный. Последний, как уже было сказано, сообщает, что ладьи не были предметом дани, а покупались киевскими русами у славян. Если русы не могли заставить славян даже бесплатно снабжать их ладьями, то взимание дани людьми выглядит совершенно немыслимым. Рабы-челядинцы добывались русами в ходе многочисленных военных походов (Фроянов 1996: 104-156; 1999: 215-227). Показательно, что сам А.П. Толочко констатирует: «Единственным несомненным археологическим признаком торговли людьми являются кандалы, в которые заковывали невольников. На территории запада Европы идентифицировано около 400 подобных находок. Насколько можно судить, в Восточной Европе аналогичные находки ещё не сделаны или найденные предметы пока не опознаны в этом качестве» (Толочко мл. 2015: 221), что не мешает ему безответственно фантазировать, например, о том, что значительная часть «рядовых» захоронений гнёздовского могильника – это будто бы погребения рабов, которых сюда свозили для последующей продажи и т.д. Если по находкам кандалов для рабов соотношение между Западной и Восточной Европой 400 к 0, это переводит все рассуждения о какой-то особо важной роли работорговли в экономике Восточной Европы в разряд спекуляций. Показателен и другой момент: основной массив арабских известий о рабах-«сакалиба» происходит не из восточных, контактировавших с Русью, а из западных областей Арабского мира, куда славянские невольники поступали из наступавшей на балтийских славян Германии (Мишин 2002).
Подробный анализ древнерусского полюдья, описанного Константином VII Багрянородным, как важной части политической системы формирующегося Древнерусского государства, был произведён Б.А. Рыбаковым (Рыбаков 1982: 316-342), по мнению которого оно представляло собой последовательный круговой объезд названных Константином славиний (Рыбаков 1982: 316-329).
Иначе интерпретировал организацию полюдья М.Б. Свердлов. Обратив внимание на то, что в рассказе о полюдье Константин VII Багрянородный не только перечисляет несколько славиний, но говорит и о «прочих славянах», а в другом месте называет данниками Руси также лендзян и уличей, учёный заключил: «Полюдье является не последовательным объездом только древлян, дреговичей, кривичей и северян, а разъездом “архонтов” из Киева по “Славиниям”, названным “и прочих славян”. Там они совершали круговой объезд»; «Великий князь, члены великокняжеской семьи, знатные княжие мужи с дружинами (“со всеми росами”) ежегодно выходили из Киева с ноября по апрель кормиться» (Свердлов 1983: 61; 2003: 167-169. См. также: Горский 1989: 30-31; 2004: 63; Стефанович 2014: 35-36).
В поддержку гипотезы М.Б. Свердлова можно привести известие Начального свода, согласно которому Игорь передал дань сначала с уличей, а затем с древлян своему воеводе Свенельду (ПСРЛ. III: 110), в результате чего собственные дружинники стали жаловаться Игорю: «Отроци Свѣньлъжи изодѣлися суть оружьемъ и порты, а мы нази» (ПСРЛ. I: 54; ПСРЛ. II: 42; ПСРЛ. III: 110). Получается, что Игорь и его дружина не принимали участия в сборе дани Свенельдом с двух названных «племён»; Свенельд собирал дань в одних славиниях, Игорь – в других.
Отношения данничества всегда обращены «во вне». Это отличает основанные на них политические объединения от собственно государства, где отношения эксплуатации обращены «внутрь» самого общества.
Итак, политическая организация формирующегося Древнерусского государства первой половины Х в. предстаёт перед нами в качестве двухуровневой:
(1) Уровень отдельных славиний с их социально-политической организацией (князья, знать, народные собрания, войска, города, принцип взаимных обязательств между народом и властью и т.д.);
(2) Общерусский уровень, на котором киевская община (с её князьями, знатью, народными собраниями, войсками, городами, принципом взаимных обязательств между народом и властью и т.д.) выступает в качестве коллективного завоевателя и правителя.
Такая система с неизбежностью вела к столкновению между двумя названными уровнями. Цели славиний и цели Киева были противоположны: первые стремились к восстановлению полной независимости, второй – к усилению своего контроля и в перспективе к началу прямого управления завоеванными областями (ср.: Пузанов 2017: 180-181).
ПВЛ, как уже сказано, относит появление Вещего Олега в Киеве к 882 г., а покорение им древлян – к следующему 883 г. (ПСРЛ. I: 24; ПСРЛ. II: 17). Однако, эти датировки являются, судя по всему, умозрительными конструкциями летописца. В НПЛ о правлении Олега вовсе не говорится, а подчинение древлян приписывается Игорю и относится к более позднему времени – к 922 и 942 гг. (ПСРЛ. III: 109-110). Также согласно НПЛ с древлянами воевали Аскольд и Дир, правление которых условно датировано 854 г. (ПСРЛ. III: 106).
С доверием относиться к датировкам ранней части ПВЛ едва ли есть основания. Противоречат этим датировкам и результаты археологических исследований, согласно которым, Киев начинает превращаться в город лишь в конце IX в., а также демонстрирует отсутствие до середины Х в. признаков присутствия скандинавов на Замковой горе и на Подоле (обзор археологических данных о начальных фазах истории Киева см.: Комар 2005а: 115-137; 2012б: 300-333).
Именно к концу IX – началу Х в. мы можем реально относить появление сначала варяжской дружины Аскольда и Дира в небольшом поселении на горах правого берега Днепра, основанного летописным князем полян Кием и его братьями по археологическим данным в середине IX в. (время появления поселения луки-райковецкой культуры, имеющего преемственность с последующим древнерусским городом), а затем и приход сюда Вещего Олега и Игоря. Даты завоевания древлян киевскими князьями, указанные в НПЛ (Начальном своде) выглядят исторически более достоверными, чем «удревнённые» датировки ПВЛ (ср. Цукерман 2007: 343-351).
Появление варягов стало серьёзной проблемой для древлян, но первоначально никак не отразилось на их положении. В НПЛ не говорится, что Аскольд и Дир сумели наложить на древлян какую-то дань или иные формы зависимости. Их сил хватало лишь на защиту полян и может быть какие-то набеги на соседей. Всё изменилось с появлением Вещего Олега и Игоря. Если в ПВЛ Олег – великий князь, регент и воспитатель Игоря, то согласно НПЛ (передающей текст Начального свода), он лишь его воевода, совершивший, тем не менее, самостоятельный поход на Царьград (ПСРЛ. III: 107-109). В НПЛ решающую роль в захвате Киева и убийстве Аскольда и Дира играет Игорь[32], в ПВЛ – Олег. В ПВЛ Олегу приписываются два договора с греками и подчинение русской власти полян, древлян, северы и радимичей, а также смоленских кривичей. В историографии существуют многочисленные гипотезу о происхождении и взаимоотношениях первых киевских князей, в которые мы не будем сейчас вдаваться. С уверенностью можно говорить о том, что к 920-930-м гг. ядро будущей Киевской Руси, знакомой нам по летописям, было в целом сформировано.
После смерти Вещего Олега (по ПВЛ – 912 г., по НПЛ – 920-е гг.; возможно, что на самом деле Олег умер ещё позже – ок. 930 г. или после и реальный период самостоятельного княжения Игоря был очень небольшим. Ср.: Цукерман 2007: 344-347) деревские славяне сочли, что могут выйти из-под власти Киева. Игорь не заставил себя ждать и вернул покорность древлян, наложив на них ещё большую дань, чем прежде. Собирать дань он доверил своему воеводе Свенельду (Свенгельду), который отличился также подчинением уличей, большой славинии к югу от древлян и полян (ПСРЛ. III: 109-110). Уличи (все или только часть) не смирились с поражением и со временем мигрировали на Днестр, где смешались с тиверцами (по другой версии, тиверцы – это эпитет или другой вариант названия уличей: Казанский, Цукерман 2017: 16-26). Вероятно, именно миграция уличей привела к тому, что Игорь передал славному воеводе сбор древлянской дани.
Как считает один из авторов данной статьи, К.А. Анисимов, не исключено, что именно к этому времени следует в действительности относить эпизод со столкновением малолетнего князя Святослава Игоревича, его воспитателя Асмуда и Свенельда с бунтующими древлянами. Автор «ипатьевских дополнений» к ПВЛ, исходя из своих представлений о возрасте Святослава и причинах правления Ольги, датировал его рождение 942 г. (ПСРЛ. II: 34. Об «ипатьевских дополнениях» к ПВЛ см.: Гимон 2015: 279-294; Жих 2019а: 3-60), а столкновение с древлянами, в котором Святослав сыграл символическую роль, начиная сражение броском копья, отнесено в ПВЛ к 946 г. Святослав мог быть гораздо старше (это подтверждается тем, что он, а точнее его представитель, принимал участие в заключении договора с греками). Весьма любопытно, что летопись связывает его рождение и смерть Симеона Болгарского. По летописи они датируются 942 г., тогда как на самом деле Симеон скончался в 927 г.
Существует мнение, что Свенельд получил Дереву в своего рода княжеское владение (Шахматов 2002: 234-257) или в лен (Черепнин 1965: 146). Для этого нет оснований. Б.А. Рыбаков заметил, что «когда пятью годами позже Игорь отправился собирать древлянскую дань сам, летописец ни одним намеком не показал, что этим попираются права Свенельда. У варяга их просто не было: он получал содержание, а не бенефиций… Осенью 945 г. киевский князь вернул землю древлян в прежнюю систему своего киевского полюдья, когда князь начинал свой круговой объезд именно с древлян». Нарушение князем издавна тарифицированных норм дани вызвало восстание (Рыбаков 1982: 326-327). Аналогично мнение П.С. Стефановича: «Свенельда люди княжеской “дружины” считали лишь “единым” из их среды. И вообще, верховные права на “дань” с древлян именно и исключительно представителей киевской династии не только не отрицаются, но и всё время подчеркиваются летописцем: после Игоря, который “дасть” дань Свенельду, эти права перешли Ольге, которая, заново покорив древлян, ею единолично распоряжается» (Стефанович 2014: 56).
Возможно, Свенельду была доверена лишь честь сбора дани, при котором одна треть оставалась в распоряжении сборщиков – даньщиков. Именно на таких условиях в последующем собирали дань с древлян вышегородские дружинники Ольги (ПСРЛ. I: 60; ПСРЛ. II: 48; ПСРЛ. III: 113). Передача древлянской дани под контроль дружины Свенельда вызвала недовольство дружины Игоря, которая сама была бы не прочь делать эту работу. Летописец датирует этот инцидент временем после войны с греками 941-944 гг. Любопытно, что согласно ПВЛ древляне не принимали участие в этой войне даже в 944 г., когда после тяжелого поражения 941 г. в войске Игоря оказались и наёмные варяги, и тиверцы, и печенеги, и кривичи, и поляне, и словене (ПСРЛ. I: 45; ПСРЛ. II: 34)[33]. При описании похода Вещего Олега (вызывающего у нас большие сомнения), древляне названы в числе участников похода, но в договорах названа лишь русь, а в эпическом анекдоте про паруса – русь и словене (ПСРЛ. I: 29-37; ПСРЛ. II: 21-28). Также и в греческих источниках при описании войны 860 г. и войны 941 г. славянские данники не названы в числе участников походов.
Начальный свод и ПВЛ датируют развернувшиеся вслед за тем трагические события 6453-6454 (945-946) гг., однако, нельзя исключать, что между заключением договора Игоря с греками[34] и его гибелью в полесских Деревах прошло гораздо больше времени. Возможно, последний поход Игоря следует датировать концом 940-х – началом 950-х гг. Это объясняет и то, почему дружина Игоря жаловалась на недостаток, по сравнению с собирающими древлянскую дань дружинниками Свенельда. После драгоценных подарков и откупных Византии такие речи вряд ли были бы уместными. И дальнейшая хронология событий лучше увязывается с поздней датой гибели Игоря[35].
Первоначальное «Сказание о князьях» (Тихомиров 1979: 57-66; Гиппиус 2001: 147-181; 2012: 49-62; Цукерман 2009: 189-229; Михеев 2011) не знало византийских хронографов, и, в значительной своей части, было посвящено именно отношениям киевских князей с древлянами. При этом, даты там, как таковые, скорее всего, отсутствовали (впервые их, в небольшом количестве, проставил, видимо, автор Свода 1070-х гг.). Летописцы по-разному решали эту проблему, расставляя датировки так, как считали нужным. Автор ПВЛ подошёл к делу более основательно, чем его предшественники, поскольку использовал договоры Руси с Византией. Но, легче от этого нам не становится, так как этот летописец существенно изменил материал своих источников, в частности, композицию повествования Начального свода о древлянской дани, и сократил её версию событий (Таблица 2).
Оборот «в то же лѣто» / «в се же лѣто» в начале годовой статьи 6453 г. в НПЛ и в ПВЛ выглядит нелогично. О.В. Творогов и А.А. Гиппиус считают весь кусок от «Посем скажемъ въ преключившихся лѣтех сих» до «В то же лѣто ркоша дружина ко Игоревѣ» в НПЛ вставкой, полагая, что в исходном тексте «Сказания» речь игоревых дружинников представляла собой единый монолог, искусственно разбитый вставками автором Начального свода, стремившимся дать более дробную хронологическую сетку. А.А. Гиппиус при этом интерпретирует слова «в се же лѣто» как «а вот в этом году» (Творогов 1976: 19-20; Гиппиус 2001: 156-158).
Т.Л. Вилкул, указав, что интерпретация А.А. Гиппиуса «не имеет аналогов ни в ранних, ни в поздних сводах», отметила, что для ПВЛ наличие оборота «в се же лѣто» может быть объяснено тем, что под тем же годом ранее помещён русско-византийский договор, из чего сделала вывод, что в протографе НПЛ русско-византийские договоры имелись и были выброшены её составителем. Это, по мнению исследовательницы, является аргументом в пользу того, что об отражении в данной летописи предшествующего ПВЛ Начального свода речи идти не может (Вилкул 2003: 34-35).
Более вероятно, на наш взгляд, другое объяснение. Видимо, в летописном Своде 1070-х гг., предшествующем Начальному своду, разбивка на годовые статьи была менее дробной и данный оборот изначально был не в начале, а в середине годовой статьи. Из-за того, что составитель Начального свода ввёл более дробную годовую сетку, данные слова «переехали» и оказались в начале годовой статьи 6453 г. С учётом наблюдения О.В. Творогова, согласно которому первоначальный текст «подвергся некоторой переработке, в результате которой и могло выпасть указание на осень, сохранившееся в ПВЛ» (Творогов 1976: 20)[36], текст «Сказания», читавшийся в Своде 1070-х гг., мог выглядеть в соответствующем месте так: «И дасть же дань деревьскую Свѣнделду, и имаша по чернѣ кунѣ от дыма. И рѣша дружина Игоревѣ: “Се далъ еси единому мужевѣ много”. И приспѣ осень, и нача мыслити на деревляны, хотя примыслити болшюю дань. В то же лѣто ркоша дружина ко Игоревѣ: “Отрочи Свѣньлжи изодѣлися суть оружиемъ и порты, а мы нази; а поиди, княже, с нами на дань: а ты добудеши, и мы”. И послуша их Игорь…».
Таким образом, наша реконструкция отличается от реконструкции О.В. Творогова и А.А. Гиппиуса тем, что мы допускаем, что слова дружинников Игоря были (изначально или на этапе создания Свода 1070-х гг.) разделены в тексте на две части: после первой жалобы дружинников Игорь начал «мыслити на деревляны», а после второй окончательно уверился в необходимости похода в Деревскую землю.
Автор Начального свода задумал перевести изложение «Сказания» от целостного рассказа с относительной хронологией и несколькими датами, под которыми рассказывалось о событиях многих лет (эти даты в «Сказании» могли быть не изначальными, а проставленными предшественником автора Начального свода в 1070-е гг.), к дробным погодным статьям, для чего проставил ряд пустых дат, вероятно, рассчитывая со временем их заполнить, на что указывают его слова «посем скажемъ въ преключившихся лѣтех сих». В целом задача оказалась невыполнимой из-за недостатка материала, тем не менее, зацепившись за слова «в то же лѣто», он вынес начинающийся с них текст в отдельную годовую статью, а на их место вписал указанный пассаж о «лѣтех сих». Также этот летописец создал две явно искусственные погодные статьи 6448 г. и 6450 г., дублирующие информацию из статьи 6430 г., причём в начало годовой статьи 6448 г. он вписал слова «в се лѣто». Видимо так автор Начального свода хотел подчеркнуть: вот тот самый год, в который произошло падение Пересечена, о котором говорилось в «спрессованной» статье 6430 г., описывающей события целого ряда лет[37].
Таблица 2. Соотношение текстов НПЛ и ПВЛ в рассказе о дани с уличей и древлян
Главный вопрос – когда Свенельд получил право сбора деревской дани и как долго пользовался этим правом? По мнению автора ПВЛ Игорь покорил восставших древлян в самом начале своего правления и вплоть до его гибели они не причиняли больше беспокойства киевскому князю. Свенельд появляется в повествовании лишь в жалобе дружины Игорю. В честь каких заслуг воевода получил такую честь остается непонятным из контекста. В НПЛ эти отношения освещены гораздо полнее и логичнее, возмещая явный пропуск текста их общего с ПВЛ источника – Начального свода[38]:
1) Игорь воевал с уличами и древлянами. Свенельд – его воевода и, судя по всему, сыграл важную роль в успешном окончании этой войны (о чём в ПВЛ вообще не сказано). Даже после покорения всей земли уличей, три года продолжал сопротивляться их город Пересечен. Покорив уличей, Игорь доверяет сбор дани с них Свенельду (надо полагать, именно он взял Пересечен). Примерно тогда же должны были быть покорены и древляне;
2) Уличи, жившие на Днепре, ниже по течению от полян, не желая мириться с подчинением Руси, перешли на Буг и Днестр, после чего Игорь и компенсировал потерю уличской дани Свенельду правом сбора древлянской дани, ущемив тем самым интересы своих отроков;
3) Потеря, как минимум, 1/3 древлянской, а до того, уличской дани должна была сильно ударить по благосостоянию княжеской дружины, что и вызвало её возмущение.
Остаётся не понятным, как все эти события сочетаются с русско-византийской войной 941-944 гг. (Свенельд в связи с ней не упоминается[39]). НПЛ смешивает походы Олега и Игоря на греков и относит их к 920-м гг. За ними следуют уже войны с древлянами и уличами (ПСРЛ. III: 107-110). Но, в «Сказании» рассказ о Вещем Олеге и его походе на греков выглядит как вставка, разрывающая повествование (показательно, что в летописи, которой пользовался Ян Длугош и которая, возможно, сохранила более древний вариант текста о первых князьях, чем НПЛ, этого сюжета нет, а вслед за захватом Киева Игорем сразу следует покорение древлян: Щавелёва 2004: 226).
Иная версия сведений об Олеге имеется в ПВЛ, которая рассказывает, что в конце жизни он воевал с уличами и тиверцами (ПСРЛ. I: 24; ПСРЛ. II: 17), а после его смерти древляне восстали (ПСРЛ. I: 42; ПСРЛ. II: 31). Авторы данной статьи расходятся в оценке достоверности этих известий.
По мнению К.А. Анисимова, война с древлянами и покорение уличей Игорем и Свенельдом выглядят как закономерное продолжение этих событий, информация о которых может восходить к некой традиции об Олеге, параллельной «Сказанию о князьях», которую автор ПВЛ согласовывал с Начальным сводом. Следовательно, если верно наше предположение о том, что Олег умер ок. 930 г., интересующие нас события следует относить к 930-м гг. Уличи названы данниками Руси в трактате Константина VII Багрянородного (Константин Багрянородный 1991: 156-157; 2021: 151). Есть основания полагать, что он написан был ещё при жизни Игоря (во всяком случае, о его смерти ничего не говорится, а Святослав Игоревич назван правителем одного из подвластных русскому «архонту» городов – Немогарды, который обычно отождествляют с Новгородом). Следовательно, исход уличей следует относить уже ко времени после заключения договора с греками. Видимо, это произошло ок. 950 г. В таком случае, всё становится на свои места.
По мнению М.И. Жиха, вопрос о достоверности оригинальных относительно Начального свода известий ПВЛ является очень спорным. Хотя саму возможность существования каких-то иных вариантов предания о первых киевских князьях, к которым мог обратиться автор ПВЛ, вряд ли можно полностью отвергнуть, ряд его рассказов текстологически выглядит просто как дублировка известий Начального свода, переносимых с других князей на Олега, которому автор ПВЛ таким образом создаёт княжескую биографию: Аскольд и Дир «бѣста княжаща в Киевѣ, и владѣюща полями; и бѣша ратнии съ древляны и съ улици» (Начальный свод) → «И бѣ обладая Олегъ деревляны, полями, радимичи, а со уличи и тиверьци имѣяше рать» (ПВЛ); Игорь «примучи углѣчѣ, възложи на ня дань… дасть же дань деревьскую Свѣнделду, и имаша по чернѣ кунѣ от дыма» (Начальный свод) → «Поча Олегъ воевати на древляны, и примучивъ я, поча на них дань имать по черьнѣ кунѣ» (ПВЛ); Святослав «поиде на Оку рѣку и на Волгу. И налѣзе вятици, и рече вятицемъ: “Кому дань даете?”. Они же рѣша: “Козаромъ дань даемь по щьлягу от рала”. [Святослав побеждает хазар]. Побѣди Святославъ вятицевъ и дань на них возложи» (Начальный свод) → «Посла Олегъ к радимичем, ркя: “Кому дань даете?” Они же рѣша: “Козаром”. И рече имъ Олегъ: “Не давайте козаромъ, но мнѣ давайте”. И вдаша Олгови по щелягу, якоже и козаромъ даяху» (ПВЛ).
Как бы там ни было, с наступлением роковой для русских князей осени, Игорь отправился за данью. Накануне дань уже собирала дружина воеводы Свенельда, поэтому рассказ НПЛ подчёркивает насильственные действия дружины Игоря. Собрав дань, Игорь, видимо, вдохновленный успешным исходом предприятия, решается вновь отправиться за данью. При этом князь настолько уверен в своих силах, что отправляет основные силы с собранной данью в Киев, а сам возвращается к древлянам с малой дружиной – личными телохранителями. Возмущенные княжеским беспределом древляне убивают Игоря. По словам греческого хрониста Льва Диакона (в его изложении убийцами были «германцы») Игоря привязали к двум согнутым стволам деревьев и разорвали на части.
Странное поведение Игоря накануне смерти вызывало много вопросов у историков. В стремлении решить кажущиеся противоречия, умы порождали самые разные сценарии в поистине шекспировском духе. Среди убийц Игоря оказывался воевода Свенельд, жена князя Ольга, крымские готы, киевские христиане и т.д. Если А.Л. Никитин и С.Э. Цветков, как говорилось выше, объясняли «германцев» (Γερμανοι) Льва Диакона как крымских готов, то Л.Р. Прозоров считал, что за ними скрывается христианизированная варяжская дружина (в его изложении – это ободритские и среднедунайские эмигранты – христиане), недовольная борьбой Игоря с христианской Византией (Прозоров 2009: 144-163). А.С. Королёв, отталкиваясь от записанных в Овручском уезде народных сказаний, где Ольга убивает своего мужа Игоря, пришёл к выводу о заговоре Ольги и Свенельда, приведшем к гибели Игоря (Королёв 2000: 102-150; 2002: 74-141). А.А. Шахматов даже приписывал Свенельду полномочия древлянского князя (а Мала отождествлял с его сыном Мистишей[40]), которые он защищал от посягательств своего киевского сюзерена (Шахматов 2002: 234-257).
На самом деле, летописная версия событий вполне логична. История знает случаи, когда даже опытные полководцы поддавались своей самоуверенности, поэтому вряд ли нужно искать тут какой-то заговор. Свенельду жаловаться было не на что. Его права никто не ущемлял, да и отношения воеводы и князя были далеки от феодальных порядков Западной Европы. В любом случае, свою 1/3 древлянской дани он уже получил к этому времени. Последующее высокое положение при Ольге, её сыне и внуке вряд ли было бы возможным, если бы он предал своего князя. Сама Ольга была женщина суровая во всех отношениях, но убийство супруга и легитимного правителя также не сошло бы ей с рук, учитывая, что летописная картина, где Русью правит одно семейство «Игорь и Ольга – Святослав – сыновья Святослава», как мы знаем благодаря русско-византийскому договору 944 г., очень далека от реальности, где Русью управлял клан из 25 князей со своими дружинами, одним из которых был сын Игоря Святослав (Королёв 2000: 30-101; 2002: 48-73).
ВОССТАНИЕ ДРЕВЛЯН ПРОТИВ ВЛАСТИ КИЕВА И ЕГО ПОДАВЛЕНИЕ ОЛЬГОЙ
Борьба киевского и древлянского обществ приняла наиболее острые формы. Древляне не только не хотели мириться со своим статусом киевских данников, но и сами претендовали на лидирующее положение в Восточной Европе.
Кульминацией противостояния древлян и киевских русов стал в 6453 (945) г. (летописная дата, как уже было сказано, условна) разгром древлянами дружины киевского князя Игоря и его жестокое убийство: «Ркоша дружина Игореви: “Отроци Свѣнделжи изодѣлѣся суть оружьемь и порты, а мы нази. И поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудешь и мы”. И послуша ихъ Игорь, иде в Дерева в дань, и примысляше къ пѣрвой дани, и насиляше имъ и мужи его. И возмя дань и поиде въ свой городъ. Идущю же ему въспять, размысли, рече дружинѣ своей: “Идете вы с данью домови, а язъ възвращюся и похожю еще”. И пусти дружину свою домови, с маломъ же дружины възвратися, желая болшая имѣнья. Слышавше же древляне, яко опять идеть, съдумавше древляне съ княземъ своимъ Маломъ и ркоша: “Аще ся въвадить волкъ въ овцѣ, то относить по единой все стадо, аще не убьють его; тако и сий, аще не убьем его, то вси ны погубить”. И послаша к нему, глаголюще: “Почто идеши опять? Поймалъ еси вьсю дань”. И не послуша ихъ Игорь, и шедше из города Искоростѣня противу древляне и убиша Игоря и дружину его, бѣ бо ихъ мало. И погребенъ бысть Игорь, и есть могила его у Искоростиня города в Деревѣхъ и до сего дни» (ПСРЛ. I: 54-55: ПСРЛ. II: 43; ПСРЛ. III: 110).
Византийский историк Лев Диакон сообщает об ужасном способе казни, которому подвергли древляне ненавистного им завоевателя Игоря: «Отправившись в поход на германцев (Γερμανοι – очевидно ошибочная форма из Βερβιανοι – К.А., М.Ж.), он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое» (Лев Диакон 1988: 57).
Очевидно, древляне казнили Игоря как преступника, который «акы волкъ, восхыщая и грабя». Аналогичный способ казни преступников Ибн Фадлан отмечает у тюркских народов: «[Гуззы] не знают блуда. Но если относительно кого-либо они откроют какое-нибудь дело, то они разрывают его на две половины, а именно: они сужают промежуток [между] ветвями двух деревьев, потом привязывают его к веткам и пускают оба дерева, и находящийся при выпрямлении их разрывается»; «Кто из них (волжских болгар – К.А., М.Ж.) совершит прелюбодеяние, кто бы он ни был, то заколотят для него четыре сошника, привяжут к ним обе его руки и обе ноги и рассекут [его] топором от затылка до обоих его бёдер. И таким же образом они поступают и с женщиной. Потом каждый кусок его и её вешается на дерево… И они убивают вора так же, как убивают прелюбодея» (Ковалевский 1956: 126, 138).
А.В. Сафронов в качестве аналогии летописному уподоблению Игоря волку привлёк параграф 37 «Хеттских законов», записанных не позднее XVI в. до н.э. и являющихся древнейшим индоевропейским письменным кодексом, в котором говорится: «Если женщину кто-нибудь похитит/умыкнет, и следом (за ними) отправится погоня, если 3 человека или 2 человека будут убиты, возмещения ущерба не имеется: “Ты стал/сделался волком!”» (Сафронов 2025: 393). То есть «похищение женщины и гибель при этом её родни не предусматривало обычной для “Хеттских законов” виры за убийство. Преступник объявляется вне закона с характерной формулировкой: “Ты стал волком!”» (Сафронов 2025: 394).
По мнению учёного, «анализ реликтов индоевропейской “предправовой” традиции действительно указывает на то, что сравнение в летописи князя Игоря с волком не является метафорой, описывающей жадность и жестокость киевского правителя. Параграф 37 “Хеттских законов” свидетельствует, что термин “волк” в индоевропейской правовой традиции мог употребляться в юридическом смысле и означал преступника, объявленного вне закона, убийство которого не преследовалось законом. Любопытно, что вероятная реминисценция этому содержится и в статье 40 “Русской правды”: “Аже убиють кого у клети или у которое татбы, то убиють во пса место”. Неоднократно встречающееся в судебнике выражение “убити в пса место/убить как собаку” становится понятным, если учитывать факт передачи в ряде индоевропейских диалектов через значение собаки понятия “волк”. Фактически “убити в пса место” должно значить “убить как волка/преступника вне закона”. Если это так, то, сватаясь к Ольге, древляне апеллируют именно к правовому аспекту, когда преступивший мирный договор и творивший древлянам многие насилия князя Игоря, юридически превратился в “волка”, за убийство которого ответственности не предусматривалось» (Сафронов 2025: 395).
И.Я. Фроянов полагал, что убийство древлянами Игоря могло носить характер не только казни, но и ритуального жертвоприношения древлянским богам, осуществлённого в священной роще (Фроянов 1995: 55-56).
Некоторую аналогию произошедшему в Деревской земле даёт рассказ «Круга земного» об Олаве Тихом: «У Олава конунга было сто двадцать дружинников, шестьдесят гостей и шестьдесят прислужников, которые должны были доставлять ко двору всё, что нужно, или выполнять другие поручения конунга. И когда во время поездок конунга по пирам бонды спрашивали его, почему у него больше людей, чем полагается по закону и чем было у конунгов до него, он отвечал им так: Я не лучше правлю страной и меня не больше боятся, чем моего отца, хотя у меня в полтора раза больше людей, чем было у него. Но вам от этого нет угнетения, и я не хочу вас притеснять» (Снорри Стурлусон 1980: 465-466).
Узнав о росте числа княжеских «людей», общинники забеспокоились, что теперь те будут брать с них больше положенного. В повествовании Снорри Стурлусона (1178-1241) всё завершается пасторальной идиллией, а в случае Игоря и древлян – жестоким столкновением.
После убийства Игоря у древлянского князя Мала были далеко идущие планы по женитьбе на Ольге, подчинении Киева и переходу власти в Восточной Европе к древлянам («Се князя оубихомъ рускаго, поимемъ жену его Вольгу за князь свои Малъ, и Святослава и створимъ ему якоже хощемъ»: ПСРЛ. I: 55; ПСРЛ. II: 43; ПСРЛ. III: 110), причём по представлениям того времени он был полностью в своём праве: убив своего противника, победитель перенимал его власть, получал его жену и его владения. Вспомним летописные эпизоды о том, как князь Мстислав Тмутараканский убив в бою касожского князя Редедю завладел его женой и землями (ПСРЛ. I: 146-147; ПСРЛ. II: 134), или как Владимир, убив Ярополка, получил не только принадлежавший ему киевский стол, но и его жену с сыном (ПСРЛ. I: 78; ПСРЛ. II: 66; ПСРЛ. III: 127).
Послами древлян в Киев выступили знатные люди: «Послаша деревляне лучьшии мужи свои, числомъ 20, в лодьи къ Ользѣ. И присташа подъ Боричевом въ лодьи… И повѣдаша Олзѣ, яко деревляни придоша, и възва Ольга к собѣ и рече имъ: “Добрѣ, гостье, приидоша?” И ркоша древляне: “Придохомъ, княгини”. И рече имъ Ольга: “Да глаголите, что ради приидосте сѣмо?” И ркоша деревляни: “Посла ны Деревьская земля, ркущи сице: мужа твоего убихомъ, бяшеть бо мужь твой яко волкъ, въсхыщая и грабя, а наши князи добри суть, иже роспасли суть Деревьскую землю[41], да иди за нашь князь за Малъ” – бѣ бо ему имя Малъ, князю деревьскому» (ПСРЛ. I: 55; ПСРЛ. II: 43; ПСРЛ. III: 110).
После того как первых древлянских послов, сватавших Ольгу за князя Мала, по приказу княгини бросили в яму и засыпали землёй, «пославши Олга къ деревляном, рече: “Да аще мя право просите, то пришлите къ мнѣ мужи нарочиты, да въ велице чести пойду за вашь князь, еда не пустять мене людье киевьсции”. Се слышавше, древляне изъбраша лучьшая мужи, иже дѣржать Деревьскую землю, и послаша по ню» (ПСРЛ. I: 56-57; ПСРЛ. II: 45; ПСРЛ. III: 111). Эти вторые послы также были жестоко убиты по приказу Ольги – их сожгли в бане.
Из летописных свидетельств следует, что древлянская знать не была жёстко отделена от народа: князь Мал советовался не только со знатью, но и со всеми древлянами, более того, в летописных известиях о древлянских народных собраниях знать вообще не выделена, говорится просто о том, что древляне «сдумавше со княземъ своимъ Маломъ» (ПСРЛ. I: 54; ПСРЛ. II: 43; ПСРЛ. III: 110).
Вопрос о выборе тех знатный людей, которых следует отправить послами к Ольге, рассматривался древлянами, очевидно, на народном собрании, которое легко могло превратиться в народное войско (посовещавшись, древляне отправляются на войну с Игорем).
Обратим внимание на то, что для обозначения «племенной» знати в Начальном своде нет специального термина, ограниченного одним словом (подобно древнерусской «государственной» знати – боярам). Все её обозначения состоят из двух слов («старейшины города», «лучшие мужи», «мужи нарочитые» – эти же обозначения используются и в других известиях ПВЛ о славянской «догосударственной» знати: Свердлов 2003: 89-90; Жих 2015а: 7-28; 2020: 189-209), являясь как бы описательными: лучшие из мужей, старейшие в городе[42], что также указывает на то, что процесс отрыва знати от «простого» народа зашёл ещё не слишком далеко. Подобная терминология будет и позже распространена на Руси на раннем этапе институционализации определенных социальных и должностных единиц: «старейшина конюхам», «старейшина огородникам», «старейшина гридям», «старейшина воеводам» и т.д.
В.В. Пузанов сделал интересное наблюдение, указав, что в иерархии, выстроенной летописцем, «нарочитые мужи» стояли выше «лучших», так как составляли лишь их часть. Ту часть, которая связана с управлением: «нарочитые мужи» – это «лучьшие мужи, иже дерьжаху Деревьску землю» (Пузанов 2017: 135). Возможно, это были главы отдельных «племён», составлявших древлянский союз, а возможно это аналог «старейшин града» – высшей знати Древлянской земли, фигурирующей в более позднем летописном слое, относящемся уже не к Начальному своду, а к ПВЛ.
Ольга в сложившейся ситуации проявила себя волевым решительным политиком (об Ольге, её происхождении и статусе см.: Королёв 2000: 128-150; 2002: 118-147; Карпов 2009). Отправившись в поход на Древлянскую землю, она разбила древлянские войска, и взяла её столицу Искоростень. После победы Ольга, согласно ПВЛ, «взя градъ и пожьже и, старейшины же града изънима[43], и прочая люди овыхъ изби, а другия работе предасть мужемъ своимъ, а прокъ их остави платити дань. И възложиша на ня дань тяжьку» (ПСРЛ. I: 59-60; ПСРЛ. II: 48)[44].
Древлянская знать в качестве политического субъекта и оплота древлянской независимости была в первую очередь устранена Ольгой с политической сцены. Именно знать была оплотом политической субъектности древлян. Ликвидировав элиту древлянского социума, Ольга, очевидно, разрушила всю систему вертикальных связей древлянского общества, его привычную структуру, которая поддерживала целостность всего их этнополитического союза, что стало толчком к началу утратой древлянами своего самосознания и к их растворению в составе формирующейся древнерусской народности (об убийстве древлянами Игоря, о последовавшем за этим покорении Древлянской земли, а также о смысловых нагрузках летописного рассказа об этих событиях см.: Соловьёв 1959: 150, 153-156; Мавродин 1945: 246-250; Рыдзевская 1978: 193-202; Рыбаков 1982: 325-328, 360-363; 1987: 365-378; Дёмин 1993: 47-49; Петрухин 1995: 143-153; 2014: 277-284; Фроянов 1995: 49-77; 1996: 381-393; 2015: 167-172; Королёв 2000: 102-150; 2002: 74-91, 118-141; Свердлов 2003: 86-91, 180-183; Лихачёв 2007: 434-439; Карпов 2009: 81-112).
Война киевских русов и древлян носила очень жестокий характер. Археология свидетельствует о значительном погроме в Древлянской земле в середине Х в., вызвавшем её архаизацию и некоторое запустение. Из известных археологам на конец 2000-х гг. двадцати укреплённых древлянских поселений («градов») только пять демонстрируют непрерывность развития на протяжении всего древнерусского периода, остальные победу Ольги не пережили, причём вплоть до XII в. новые фортификации в регионе не возводились (Звiздецкий 2008: 78-79; 97).
Сила древлян оказалась подорвана и их претензии на лидерство в Восточной Европе были уничтожены навсегда.
Масштабная война с древлянами стала рубежом в истории взаимоотношений Киева и подчиненных ему славиний, положив начало новому этапу в процессе становления и консолидации Древнерусского государства как политического организма.
РЕФОРМА КНЯГИНИ ОЛЬГИ И НОВЫЙ ПОРЯДОК УПРАВЛЕНИЯ В ДРЕВЛЯНСКОЙ ЗЕМЛЕ
Понимая, что двухступенчатая организация формирующегося Русского государства, ведущая к острым конфликтам, зашла в тупик и изжила себя, Ольга начинает проведение важных политико-административных реформ, направленных на централизацию подвластного Киеву восточнославянского мира. В первую очередь, реформы Ольги касались Древлянской и Новгородской земель.
Под 6454 (946) / 6455 (947) гг. в ПВЛ и НПЛ содержатся рассказы об устроительных мероприятиях Ольги (цитируем вариант Ипатьевской летописи как наиболее полный[45]): «Иде Олга по Деревьской земли съ сыномъ своимъ и дружиною своею, уставляющи уставы и урокы, и суть становища ея и ловища ея. И приде в городъ свой Киевъ съ сыномъ своимъ Святославом и, пребывши лѣто едино. В лѣто 6455 иде Олга Новугороду. И устави по Мьстѣ погосты и дань, и по Лузѣ погосты и дань, и оброкы; и ловища ея суть по всей земли, и знамения и мѣста и погосты. И сани ея стоятъ въ Плесъковѣ и до сего дни, и по Днѣпру перевѣсища и по Деснѣ, и есть село ея Ольжичи и до сего дни. Изрядивши, възвратися къ сыну своему в Киевъ и пребываше с ним въ любви» (ПСРЛ. II: 48-49. См. также: ПСРЛ. I: 60; ПСРЛ. III: 113).
Этот непростой для интерпретации летописный текст давно уже находится в центре внимания исследователей (историографические обзоры см.: Свердлов 1983: 62-64; 2003: 182-195; Фроянов 1996: 394-406, 412-421; Платонова 2012: 329-340; Жих 2017а: 196-211; 2020: 305-322).
А.А. Шахматов считал, что рассказ о деятельности Ольги в районе Новгорода и Пскова имеет новгородское происхождение, восходя к Новгородскому своду 1050-х гг., и являются вставкой, сделанной в текст киевского Начального свода середины 1090-х гг. В предшествующем киевском летописании (Древнейшем своде времён Ярослава Мудрого) присутствовали только сообщения об устроительной деятельности Ольги в Древлянской земле, о её «перевесищах» по Днепру и Десне, о селе Ольжичи, составляющие изначально единый рассказ, не разделённый «новгородской» вставкой (Шахматов 2002: 91, 129-130, 364-365. См. также: Греков 1953: 301-302).
При этом учёный предположил, что рассказ о деятельности Ольги на Новгородчине является искусственным, созданным автором Новгородского свода середины XI в. под влиянием рассказа Древнейшего киевского свода о мероприятиях княгини в Древлянской земле. Связанно это было с существованием на новгородском севере своей собственной Деревской земли (пятины), наличие которой и позволило новгородскому летописцу 1050-х гг. приурочить рассказ Древнейшего свода о деятельности Ольги у древлян к Новгородчне. Позднейший киевский летописец, автор Начального свода конца XI в., просто соединил эти два рассказа (Шахматов 2002: 129-130).
В современной историографии мнения о недостоверности летописного рассказа о деятельности Ольги в Новгородской земле придерживаются Н.Ф. Котляр и А.С. Королёв. Вслед за А.А. Шахматовым историки отмечают, что «возле Новгорода в древнерусское время существовала своя Деревская земля, деревский погост. В начале XI в. Деревской землей называлась область Новоторжская, возле Торжка, а сам город Торжок звался в древности… Искоростенем», из-за чего летописец «мог неверно понять рассказ о том, что Ольга упорядочила сбор дани с Деревской земли, и расширить масштаб устроительной деятельности княгини, включив в неё и реформу Новгородской земли» (Котляр 1986: 100; Королёв 2002: 120).
Не всё, однако, так просто. Во-первых, наличие вставки здесь не очевидно. Во-вторых, если и признать, что рассказ о деятельности Ольги в Новгородской земле – вставка, основанная на новгородских источниках XI в., то это отнюдь не отменяет того, что в Новгороде, также как и в Киеве, могла сохраняться собственная память о деятельности Ольги.
Возникает и следующий естественный вопрос: а откуда, собственно, на севере Руси взялась своя Деревская земля, да ещё и со своим собственным Искоростенем? Н.Ф. Котляр считает, что она была заселена колонистами с юга, выходцами из Древлянской земли (Котляр 1986: 100), но не конкретизирует это положение. По мнению А.С. Королёва, речь тут может идти о древлянах, бежавших из своей земли на север после подавления их восстания Ольгой (Королёв 2002: 120).
На наш взгляд, вполне уместно предположить, что, разгромив древлян, именно Ольга целенаправленно переселяет часть их в Новгородскую землю[46]. Осуществляет, так сказать, первую известную нам в отечественной истории депортацию непокорных в другую часть страны, чтобы оторвать их от родной земли и навсегда покончить с традиционной для Киева «древлянской проблемой». Масштаб столкновения (борьба между древлянами и киевскими русами за лидерство в Восточной Европе) диктовал и необходимость принятия радикальных мер. Переселение части древлян в Новгородскую землю могло стать именно такой мерой.
Связь Ольги с Новгородской-Псковской словенско-кривичской землёй несомненна (Королёв 2000: 128-132; 2002: 120-121 и сл.). Сама она происходила именно оттуда (Королёв 2000: 128-132; 2002: 118-120; Свердлов 2003: 182-183; Карпов 2009: 11-36) и именно там княжил впоследствии её сын Святослав, как о том сообщает Константин Багрянородный (Константин Багрянородный 1991: 45; 2021: 15).
Важно, что в дальнейшем система погостов получит наибольшее развитие именно в Новгородской земле[47], в то время как в остальных регионах Руси постепенно исчезнет, а летописи особо отмечают создание их там Ольгой. Поэтому подвергать сомнению рассказ о деятельности княгини Ольги в Новгородской земле, на наш взгляд, нет оснований, хотя идея о восхождении его к Новгородской летописи XI в. вполне правомерна.
Присутствие рассказов о реформах Ольги в древнейших летописных сводах Киева и Новгорода указывает на то, что в целом они в качестве исторического источника заслуживают доверия. Во времена составления древнейших летописей созданные Ольгой погосты могли ещё существовать. Так, по словам Н.И. Платоновой, «например, на Мсте в XI в., действительно, существовали старинные погосты, основание которых связывалось современниками с деятельностью княгини Ольги. Сходным образом обстоит дело и с летописным упоминанием Луги» (Платонова 2012: 136).
Н.М. Карамзин справедливо назвал проведенные Ольгой реформы делом «великой законодательной мудрости» и важным этапом в развитии «внутреннего порядка государства» (Карамзин 1989: 270).
Что касается связи «вотчинно-домениальной» (сёла, перевесища, ловища) и «государственно-административной» (погосты, становища, уставы, уроки) составляющих в деятельность княгини Ольги, то сёла[48], перевесища, ловища и т.д. могли быть не столько неким «доменом Ольги», о котором часто писали в советской историографии (Черепнин 1965: 150; Рыбаков 1982: 367; Рапов 1977: 27), сколько предназначаться для хозяйственно-бытового обеспечения погостов. Не случайно летописец помещает все эти понятия в единый смысловой ряд.
Нас в первую очередь интересует деятельность Ольги, связанная с установлением «уставов» и «уроков» и созданием становищ и погостов. Что касается «уставов» и «уроков», то они представляли собой, очевидно, чётко прописанные нормы взимаемой Киевом дани, что было в то время особенно актуально, ведь именно из-за нарушения установленных размеров дани погиб князь Игорь. О том, что дань и ранее была тарифицирована, свидетельствуют слова древлян Игорю: «Почто идеши опять? Поимал еси всю дань» (ПСРЛ. I: 55: ПСРЛ. II: 43; ПСРЛ. III: 110). Именно нарушение Игорем установленных норм сбора дани и послужило причиной конфликта с древлянами.
Поэтому задача чёткого определения размеров дани, взимаемой с подвластного населения, была очень актуальна для киевского правительства. Ольга тарифицирует дань и определяет её точные размеры (Насонов 1951: 56; Фроянов 1996: 412; 2015: 172-173). Однако, реформа Ольги состояла в том, что княгиня изменяет сам порядок сбора дани, отказываясь от объезда всех подчиненных славиний и переходит к стационарному сбору дани, так сказать, децентрализует процесс её сбора, поручая его своей новой администрации на местах (Юшков 1939: 88), создавая для этого особые опорные пункты в подвластных землях – становища и погосты. Попробуем проникнуть в смысл произошедших в середине Х в. перемен.
Лингвистически выделяется несколько хронологически последовательных этапов изменения значения слова «погост» в древнерусском языке: (1) Место гощения купцов (постоялый двор) → (2) Место пребывания князя и его подчинённых, выезжающих за данью → (3) Главное поселение округа → (4) Церковь в нём → (5) Кладбище при церкви → (6) Кладбище (Шанский, Иванов, Шанская 1971: 346; ср.: Преображенский 1959: 85; Фасмер III: 295).
Очевидно, что временам Ольги и её ближайших преемников (середина Х – начало XI в.) соответствуют второе, а затем и третье значение. Так считал ряд дореволюционных ученых (Лешков 1858: 225; Сергеевич 1903: 246; Дьяконов 2005: 136; Пресняков 1993: 310), а также советских и современных исследователей.
По мнению С.М. Соловьёва, погосты, изначально бывшие местами княжеских остановок во время полюдья, постепенно превращались в пункты стационарного административно-территориального управления: «Для большего удобства эти места княжеской стоянки могли быть определены навсегда, могли быть построены небольшие дворы, где могли быть оставлены княжеские приказчики (тиуны), и, таким образом, эти погосты могли получить значение небольших правительственных центров и передать своё имя округам; впоследствии здесь могли быть построены церкви, около церквей собирались торги и т.д.» (Соловьёв 1959: 157).
В.О. Ключевский считал, что слово «погост» происходит от «гостить» – ‘торговать’ и понимал под погостами поселения, предназначенные для торговли, со временем развившиеся в центры округ (Ключевский 1987: 141).
М.Ф. Владимирский-Буданов особо отмечал сакральное значение погостов, как «мест сходбищ для общественного богослужения», что и предопределило развитие в них торговли (Владимирский-Буданов 2005: 102).
С.В. Юшков заключил, что погосты – это созданные Ольгой «финансово-административные округа» (Юшков 1939: 87).
Согласно Б.Д. Грекову, Ольга «внедряется в толщу местного общества, старается в разных пунктах Древлянской и Новгородской земли создать особые хозяйственно-административные пункты, поручаемые в управление своим людям, долженствующим выполнять в то же время и задачи политические – укрепление власти киевского князя на местах» (Греков 1953: 301).
Сходным образом рассуждал и В.В. Мавродин, при этом ученый пытался проследить генезис данных пунктов и связать их с местными центрами более ранней поры, которые он понимал близко к В.О. Ключевскому: «”Уставляя” землю, Ольга вводила погосты. Погосты из селищ и мест для торговли, “гостьбы”, превращаются в административные центры княжеского финансового управления. Понятно, почему именно погосты Ольга делает ячейками своего княжеского управления. Это были места, объединяющие население целого района, где оно торговало и общалось друг с другом. Здесь и следовало основывать княжеские опорные пункты, дабы использовать исторически сложившиеся условия, в результате которых погост являлся объединяющим центром всех тянувших к нему поселений… В погостах постоянно проживали княжеские “мужи”, систематически собиравшие дань, “творившие” именем князя, на основе обычного права, “закона русского”, суд и расправу и взимавшие судебные пошлины. При такой системе существование самостоятельных племенных князей было немыслимым» (Мавродин 1945: 251).
В рассуждениях учёного существенный научный интерес представляют мысли о создании Ольгой своих новых административных пунктов на основе древних местных центров и о постепенной замене администрацией, назначаемой из Киева, местных органов власти.
Близка к этому и точка зрения А.А. Зимина. По мнению историка первоначально погосты были «какими-то старыми племенными центрами», которые Ольга превратила «не только в сборные пункты дани, но и в центры судебно-административной деятельности» (Зимин 1965: 241).
Б.А. Романов считал погост территориальной единицей, созданной князьями в административных и податных целях (Романов 1960: 341-375).
А.Н. Насонов полагал, что «первоначально все погосты имели значение “становищ”, как можно заключить из летописного текста под 946-947 гг., откуда распространялась во время объездов деятельность административно-финансовая и судебная на окружные места» (Насонов 1951: 96). С их помощью «притянутая Киевом территория, населённая древлянами, закреплялась как киевская», на ней «устанавливались более или менее определённые размеры сбора дани». При этом историк считает погосты лишь «постоянными определёнными местами объезда» во время полюдья (Насонов 1951: 56). Иного взгляда на этот вопрос придерживался С.В. Юшков, который указывал на несовместимость объезда, известного как полюдье, с погостами как стационарными пунктами сбора дани и административно-судебного управления, в которых сидели «постоянные княжеские агенты» (Юшков 1949: 114).
По мнению А.Н. Насонова, значение созданных Ольгой становищ «определялось не только тем, что устанавливались определённые места объезда, но и тем, что устанавливались более или менее определённые размеры сбора дани. Раньше могли ездить не регулярно, не систематично, менять трассу объезда, два раза приезжать в одни и те же места и собирать много (как делал Игорь), а в другие места совсем в данный год не заезжать. Теперь давались, “уставы и уроки”» (Насонов 1951: 56).
Н.И. Платонова, в своей работе, специально посвящённой погостам Новгородской земли, привлекая к решению проблемы археологические данные, сделала вывод, что формирование на Руси системы погостов связано с «успехами окняжения земель во второй половине Х в. Возникновение сети погостов-центров соответствует этапу развития государственности, на котором грабёж “примученных” племён и архаичное полюдье уступали место регулярному сбору даней по округам. Сбор проводился верхушкой местного населения, активно включившейся в процесс раннеклассовой эксплуатации соплеменников. Подоснова, на которой возникали погосты X-XI вв., могла быть различной. В частности, такую роль принимали на себя и более ранние территориальные центры. Однако путать само явление с его подосновой не следует» (Платонова 1988: 16).
Интересны мысли исследовательницы о связи созданных центральной киевской властью погостов с древними местными центрами, а также о том, что к управлению в них могла привлекаться и местная знать, а не только посланцы из Киева.
В своей более поздней работе Н.И. Платонова, отметив, что археологически, действительно, фиксируется, начиная с середины Х в. расцвет поселений, предположительно представлявших собой погосты на р. Луге (в качестве примера приводится Передольский погост: Платонова 2012: 347-348), исследовательница сделала вывод, что «древнейшие погосты X-XI вв. предстают перед нами, в первую очередь, как населённые пункты, центры округи. Нет прямых сведений, что округа таких центров-погостов в указанный период тоже называлась “погостом”» (Платонова 2012: 377). Касаясь вопроса о подоснове погостной системы, Н.И. Платонова повторила свой старый вывод, приведённый выше (Платонова 2012: 377-378).
«Чаще всего погосты X-XI вв. возникали как податные и судебные центры определённых волостей, сложившихся гораздо ранее… Судя по письменным источникам погосты на раннем этапе не представляли собой системы территориального деления, отличной от волостной» (Платонова 2012: 378). На большей части территории Руси система погостов по разным причинам исчезает, сохраняясь и трансформируясь только в Новгородской земле (Платонова 2012: 378-379).
А.Ю. Карпов считает, что целью действий Ольги было «создание таких условий, при которых личное присутствие князя для взимания дани уже не требовалось… Реформа княгини Ольги… освобождала княжескую власть от колоссальной нагрузки ежегодного объезда огромных территорий… Создание сети “погостов”… было по существу первым шагом в деле реального огосударствления всей территории Древней Руси» (Карпов 2009: 120).
Район, центром которого был погост вполне мог носить тоже название, что и сам погост (Тимощук 1995: 186-187). Погост мог выступать и как административный центр и как весь подвластный ему район. Второе значение, на наш взгляд, явно вторично и в дальнейшем получило на Руси лишь локальное распространение в рамках сложения и эволюции её административной системы. Основное значение термина «погост» в рассматриваемые нами времена – это, безусловно, «место пребывания князя и его подчинённых, приезжающих за данью», а затем и «главное поселение округа».
В.Я. Петрухин считает, что при Ольге происходит «становление общегосударственной системы налогообложения и сети поселений, обеспечивающих сбор податей», создаётся «общегосударственная сеть пунктов, связанных с княжеской властью, – от городов и сёл до охотничьих угодий» и считает подобными пунктами связанные с пребыванием дружины поселения типа Гнёздова, Тимирёва, Новгородского Городища и т.д., долженствующие противостоять местным «племенным» центрам, напрямую неподвластным Киеву (Петрухин 1995: 154-169; 2014: 232-253).
Идеи историка о погостах как киевских опорных пунктах, внедряемых в славинии и противостоящих существующим в них политическим центрам, на наш взгляд, весьма плодотворны.
И.Я. Фроянов, отрицая проведение Ольгой «крупной реформы, осуществлённой якобы чуть ли не по всей стране», и обратив внимание на то, что причиной убийства Игоря стало нарушение им установленных ранее норм сбора дани, считает, что «Ольга восстанавливала порядок, определяющий сбор дани с древлян. Ольга точно определила её норму, вернувшись к прежней практике сбора дани… нарушенной “несытовством” её мужа. Судя по всему, аналогичный порядок был установлен в Новгородской земле, и, по-видимому, в других областях, где побывала Ольга»; «Перед нами не нововведения, а возвращение к существовавшей ранее фиксированной дани, т.е. возрождение традиции. Назвать это реформой… невозможно» (Фроянов 2015: 172-173)[49].
С другой стороны, И.Я. Фроянов констатирует, что «для укрепления старого порядка положено было начало применению нового средства – системы погостов. Если прежде сбор дани производился способом объезда поселений данников, то теперь определялись места (погосты), куда свозилась нормированная дань для последующей передачи даньщикам» (Фроянов 2015: 173); «Набрасывая на земли Восточной Европы сеть погостов-крепостиц, являвшихся точками опоры публичной власти, находящейся в Киеве, Ольга пыталась создать предпосылки административного политического объединения этих земель в общее государственно-территориальное образование с центром в Днепровской столице», что вело к эволюции дани (внешнего побора) «в некое подобие налога, что содействовало укреплению публичной власти» (Фроянов 2015: 174. См. также: Фроянов 1996: 401-412, 421-436).
По мнению М.Б. Свердлова, «определяющим первоначальным значением погоста было место временной остановки князя и княжого мужа с дружинниками во время сбора дани. Очевидно, во время их пребывания погосты превращались в центры административного управления, княжеского суда, взимания податей» (Свердлов 1983: 64).
Учёный полагает, что «Ольга осуществила в середине Х в. значительную реформу Русского государства. Погосты – места временных остановок князя или княжих мужей с дружинами во время полюдья – она реорганизовала в центры постоянного княжеского административно-судебного управления в сельской местности. Такое “уставление’’ погостов наряду с уже формирующейся системой городов с волостями во главе с княжескими посадниками имело следствие замену на Руси древнего племенного деления территориальным… Эти изменения… способствовали… дальнейшему развитию социальных и государственных структур, формированию политически единого государства» (Свердлов 2003: 188. См. также: Свердлов 1983: 63-64).
По мнению ученого «Становище, по письменным памятникам XI-XII вв. и в данном контексте, – ‘стоянка, стан’. Последующее развитие термина А.Н. Потебня определил как ‘стан, станция для князей, княжих мужей и тиунов, приезжавших для дани’… Они представляли собой станы, где останавливалась княгиня и княжие мужи с дружинами. Как давно отмечено, они могли совмещаться с ловищами – ‘местами для звериной и рыбной ловли’… При таком понимании этих терминов ловища представляли собой княжеские территории, где останавливающиеся в становищах княжие мужи и дружинники охотились и ловили рыбу, что придавало им статус княжеской земельной собственности в древлянской земле» (Свердлов 2003: 190-191. Там же см. указания соответствующей лингвистической литературы).
Мы также определяем становища как пункты, предназначенные для стационарного сбора дани с подвластного населения, причём, видимо, они в этом качестве предшествовали погостам. Согласно другой позиции, погост и становище – это просто два разных названия, в сущности, одинаковых по своим функциям центров, различающиеся по географическому принципу: становища создавались на юге – в Древлянской земле, а погосты – на севере, в Новгородских пределах (Рыбаков 1982: 364-365; Свердлов 2003: 191).
Кардинальное изменение порядка сбора дани и создание в покорённых землях сети киевских опорных пунктов-погостов – это административно-организационная реформа, ведущая к изменениям во всей жизни восточнославянского общества. Масштабный военный погром в Древлянской земле и ликвидация большинства её укреплённых пунктов говорят о том, что речь должна идти о серьёзной перестройке всего устройства древлянского общества, а за ним и общества других восточнославянских этнополитических союзов по мере их всё более прочного подчинения Киеву.
Таким образом, летописи рассказывают об «уставлении» Ольгой Древлянской земли после одержанной победы, то есть о чёткой тарификации дани (определение её норм – «уставов» и «уроков», ср. летописное сообщение о сыне Владимира Ярославе, сидящем в Новгороде и посылающем оттуда регулярные «уроки» в Киев: ПСРЛ. I: 130; ПСРЛ. II: 114; ПСРЛ. III: 159) с организацией становищ – пунктов для стационарного сбора дани и административно-судебного управления подвластными землями, а также перевесищ и ловищ для их хозяйственного обеспечения. Созданная Ольгой новая администрация замещала уничтоженные киевской завоевательницей социально-политические структуры древлян.
В дальнейшем происходит постепенное распространение «древлянского опыта» на другие подвластные Киеву территории – «всю землю».
Созданные Ольгой становища и погосты представляли собой:
(1) Пункты стационарного сбора тарифицированной дани. Их создание знаменовало собой постепенный отказ от объезда киевской администрацией подчинённых восточнославянских этнополитических объединений, описанного Константином Багрянородным. Теперь сбор дани осуществлялся из постоянно существующих пунктов – погостов, куда местные жители сами свозили дань. Эта форма взимания дани называлась, очевидно, «повоз»: «Радимичи… платять дань Руси, повоз везуть и до сего дне» (ПСРЛ. I: 83-84; ПСРЛ. II: 71; ПСРЛ. III: 131);
(2) Пункты административного управления, которыми киевское правительство заменяло местные власти отдельных славиний. Причём часто создавались эти пункты рядом или непосредственно на месте существующих центров восточнославянских этнополитических объединений (ср. ситуацию у древлян, где пять «градов» были превращены Ольгой в такие пункты: Звiздецкий 2008: 78-79). Управление там могли осуществлять не только представители Киева, но и «прокиевские» представители местной знати и местного населения.
Мы считаем, что Ольга и последующие киевские князья неуклонно по мере возможности старались распространить систему прямого управления через создаваемые опорные пункты на все подчинённые Киеву славинии, постепенно ликвидируя их собственные социально-политические институты.
Первыми сполна с этой политикой столкнулись древляне, у которых Ольга ликвидировала княжескую династию, знать и большую часть «градов». Сохранившиеся в Древлянской земле укреплённые поселения, видимо, были превращены Ольгой в опорные пункты киевской власти (Звiздецкий 2008: 78-79).
Характерно, что Древлянская земля первой из славиний получила князя-Рюриковича: Святослав посадил в ней своего сына Олега (ПСРЛ. I: 69; ПСРЛ. II: 57; ПСРЛ. III: 121), из чего И.Я. Фроянов резонно заключил, что «к моменту посажения Олега в Древлянской земле своего князя не было» (Фроянов 1995: 78), династия древлянских князей была уничтожена Ольгой. Вслед за древлянами постепенно утрачивали свою социально-политическую субъектность и остальные славянские этнополитии (дольше всего продержались радимичи и вятичи).
Интересно предание, записанное на Псковщине, родине Ольги, в XIX в. П.И. Якушкиным, где говорится о том, что Ольга «много князей перевела: которого загубит, которого посадит в такое место» (Якушкин 1986: 114). В легенде это «погубление» Ольгой князей облачено в форму неудачного сватовства, однако, общее направление деятельности княгини она сохранила верно. Прав В.В. Пузанов, который говорит о том, что «Рюриковичи, в прямом смысле слова, утверждались на костях “племенных князей”» (Пузанов 2017: 263).
Создание Ольгой системы становищ и погостов знаменовало собой постепенный переход от описанного Константином Багрянородным объезда к стационарному сбору дани по всей территории формирующегося Древнерусского государства. Когда после победы на реке Пищане в 984 г. Владимир возложил дань на радимичей, они должны были «везти повоз» (ПСРЛ. I: 83-84; ПСРЛ. II: 71; ПСРЛ. III: 131), то есть свозить дань в установленные для этого пункты. Так постепенно расширялась территория, на которую распространялись заведённые княгиней Ольгой порядки.
Если Святослав посадил сыновей только в Киеве, в Новгороде и в Овруче, ставшем новой столицей Древлянской земли, то при Владимире количество таких городов существенно расширяется: он сажает «Вышеслава в Новѣгородѣ, а Изяслава Полотьскѣ, а Святополка Туровѣ, а Ярослава Ростовѣ. Умершю же старѣйшему Вышеславу Новѣгородѣ, посадиша Ярослава Новѣгородѣ, а Бориса Ростовѣ, а Глѣба Муромѣ, Святослава Деревѣхъ, Всеволода Володимери, Мстислава Тмуторокани» (ПСРЛ. I: 121; ПСРЛ. II: 105-106; ПСРЛ. III: 159).
Следовательно, местных князей к тому времени в соответствующих названным городам восточнославянских областях уже не имелось или они были полностью подчинены. И есть все основания полагать, что это было следствием централизаторских реформ княгини Ольги, продолженных её наследниками. Именно деятельность Ольги, направленная на создание единой политико-административной системы Руси, создала ту внутреннюю базу, на которой основывались масштабные внешнеполитические акции её сына Святослава.
КНЯГИНЯ ОЛЬГА
Древнейшие летописи ничего не говорят о происхождении Ольги и её социальном статусе, отмечая только, что она из «Плескова» (Пскова) (ПСРЛ. I: 29; ПСРЛ. II: 20-21; ПСРЛ. III: 107). Позднейшие церковные подробности её биографии (незнатная девушка из Псковской области и т.д.) не выдерживают критики. Таким образом, из древнейших указаний у нас есть только два факта, позволяющих приоткрыть тайну происхождения княгини: 1) Её имя (в то время традиционно давались женщинам и мужчинам родовые имена, подчеркивающие связь с отцом или другим представителем рода, ср.: Рогволод и Рогнеда, Малк и Малуша); 2) Согласно летописному преданию Ольгу к Игорю «привели» в период, когда он «слушался» Олега, что усиливает связь между ней и Вещим князем (ПСРЛ. I: 29; ПСРЛ. II: 20-21). Это позволяет предполагать, что Ольга была если не дочерью Вещего Олега (о чём писали некоторые поздние летописцы: ПСРЛ. XXIV: 9; ПСРЛ. XXXIII: 15; ПСРЛ. XXXIV: 36), то какой-то его близкой родственницей.
Данное умозаключение объясняет все странности в последующей биографии Ольги: её удивительное положение, позволявшее шестнадцать лет управлять страной после смерти мужа в обход взрослого (даже по летописной биографии) сына и двух с лишним десятков русских князей рангом пониже (такова была численность княжеского клана судя по численности послов в договоре 944 г. и в описании приёма Ольги Константином VII Багрянородным в 946 или 957 г.[50]). Из этого следует, что само положение Игоря и Святослава в иерархии русских правителей обеспечивалось в значительной степени их родственной связью с Олегом и Ольгой. Это объясняет и особое положение Ольги как жены Игоря. Русские князья – язычники были многоженцами (собственно, даже после принятия христианства поначалу изменилось лишь то, что официальной супругой признавалась только одна жена), следовательно, Ольга могла быть только одной из жён князя Игоря, но, в силу своего происхождения, она была особой женой.
Ольга – источник власти, как шотландская королева Гермутруда в рассказе Саксона Грамматика (ок. 1150 – ок. 1220): «Она – королева, и если бы не её пол, то могла быть и королём; впрочем, что ещё более верно, всякий, кого она посчитает достойным своего ложа, станет королём и вместе с её объятиями получит и королевство. Иными словами, свадьба соответствует скипетру, а скипетр – свадьбе» (Саксон Грамматик 2021: 123)[51]. Потому древлянская знать и решила женить её на своем князе Мале. Однако, у Ольги была ещё одна общая черта с Гермутрудой: «В своём высокомерии она была весьма сурова и с неизменной ненавистью относилась ко всем своим женихам. Своим поклонникам она ‘готовила самую ужасную кару’, и из большого числа приходивших к ней не оставалось никого, кто не заплатил бы головой за своё сватовство к этой женщине» (Саксон Грамматик 2021: 122).
В народной памяти жителей Овручского уезда (потомков древлян) и Псковской губернии Ольга вплоть до ХХ в. оставалась не святой Русской Православной церкви, а сказочной богатыркой и истребительницей своего мужа и многочисленных князей-женихов, среди которых называется вдруг загадочный князь Всеволод (Якушкин 1986: 113-114). Здесь сразу на ум приходит незадачливый жених полулегендарной шведской княгини Сигрид Гордой (бабушки Ингигерды, жены Ярослава Мудрого) Виссивальд из Гардарики, которого она, вместе со вторым претендентом на её руку, сожгла в бане совсем как Ольга древлянских послов: «Посватались к Сигрид Виссивальд, конунг из Аустрвега, и Харальд Гренландец, конунг Упплёнда. Но она посчитала себя униженной тем, что к ней посватались мелкие конунги, а их – самоуверенными, поскольку они посмели мечтать о такой королеве, и потому сожгла она тогда их обоих в доме одной ночью. Там же лишился жизни и благородный муж по имени Торир, отец Торира Собаки, который сражался с конунгом Олавом Святым при Стикластадире. И после этого поступка стали её звать Сигрид Гордая» (Джаксон 2012: 148).
По всему видно, что в языческом русском обществе свободная знатная женщина была полноправным субъектом политических отношений, что подтверждается участием, как минимум, двух женщин, не считая самой Ольги, в заключении договора 944 г.: Предславы и Сфандры (а если Ута была женщиной, а не мужчиной, то всего можно говорить о четырёх русских княгинях) (ПСРЛ. I: 46-47; ПСРЛ. II: 35-36). У русских княгинь были свои личные владения (у Ольги – целый город Вышгород и минимум одно село, вероятно, её наследственное владение, у её правнучки Предславы – село того же имени), собственная дружина (упоминается вышгородская дружина Ольги в летописи, в сагах упоминаются дружины жён русских князей).
Естественно, со своей собственной дружиной она не могла бы отбиться от древлян. Ольге было необходимо тянуть время, чтобы дать возможность русским князьям собрать дружины в Киеве, а также, чтобы собрать русско-полянское ополчение. Именно этим и объясняются те загадочные переговоры, которые столь живописно и эпично описывает летописное предание. Естественно, сомнительно, что древляне раз за разом присылали посольства из лучших людей своей земли, не получая никаких известий о предшествующих, но, из легенды может следовать сам факт переговоров и явного затягивания времени. Вполне вероятно, что Ольга с имеющимися у неё силами действительно могла провести какую-то операцию, вроде кровавой тризны у кургана Игоря. Истребление её дружиной древлянской знати на пиру должно было деморализовать древлян, лишить их вождей. И выиграть ещё время для сбора основных сил. Это подтверждается тем, что полномасштабные боевые действия начались уже в следующем году. Если летопись приводит предание о боевом крещении малолетнего Святослава, то Житие Ольги изображает её сына как вполне дееспособного полководца, руководившего разгромом древлянского ополчения.
Завершающим актом древлянской трагедии стала осада Искоростеня. Об особенностях литературного описания этой осады написано очень много. В представлении летописца и тех авторов, от которых он унаследовал рассказ о местях Ольги древлянам, весь её диалог со сватами, с древлянской знатью у кургана Игоря и под стенами Искоростеня являлся розыгрышем: Ольга загадывала загадки, требуя выдачи своего несостоявшегося жениха, а древляне не догадались, за что получили огненных птиц (Лихачёв 2007: 438; Королёв 2002: 132-133). Фактом остаётся то, что крепость Мала была уничтожена. В крепости № 3 появляется русская керамика и предметы дружинного быта, что указывает на размещение здесь русского гарнизона.
Победа Ольги над древлянами подняла её авторитет на недосягаемую для прочих представителей Русского рода, включая Святослава, высоту. Своей местью Ольга спасла Русь. Теперь с этим авторитетом должны были считаться все. Никто из предшествующих русских правителей и среди большинства её потомков не оставил такого яркого следа в международной политике своего времени, как она, за относительно короткий срок. И это только то, что мы знаем из германских и греческих источников, а ведь помимо этого, наверняка, Ольга контактировала и с другими странами, не оставившими своего письменного наследия.
Следует отметить, что до правления Ольги мы не видим широкого распространения древнерусской культуры на землях подвластных Руси славиний. Поэтому, логично считать, что Ольга действительно была вынуждена выстраивать новую систему административного управления. Вынуждена она была это делать именно в связи с разгромом Деревской земли. Её знать была фактически ликвидирована, основные города захвачены и превращены в центры русского присутствия. Есть все основания для того, чтобы говорить об аннексии Деревской земли, которая была целиком поглощена Русью.
Система погостов – административных центров, задачей которых было осуществление текущего управления и сбора дани, была создана, в первую очередь, именно для управления Деревской землёй, так как доверить кому-либо из князей управление этой областью, вероятно, было опасно, а Святослав был занят управлением своим княжеством. Такими погостами – центрами русского присутствия, стали Овруч, искоростенское Городище III, Малин. Общий контроль и сбор ежегодной дани Ольга доверила своей вышгородской дружине: треть дани оставалась в Вышгороде для содержания дружины, а две трети уходили в Киев. Надо полагать, гарнизоны погостов также составлялись из вышгородских воев. В целом, Ольга превратила Деревскую землю в подобие своего личного домена.
В связи с этим любопытно рассмотреть общий тон предания о мести Ольги в летописях. Повторимся, что это предание является составной частью большего произведения, вошедшего в состав русской летописи, которое повествует не столько о происхождении Руси (варягов с русью отождествляет лишь автор ПВЛ), сколько о происхождении правящей Русской землёй династии, а также путь этой династии к христианской вере.
Особенно выделяется в составе летописного текста предание о князе Игоре, его супруге Ольге и их взаимоотношениях с древлянами и уличами, а также о гибели Игоря. Предание это имеет эпическое происхождение, что затрудняет для нас определение непосредственных создателей и времени создания этого произведения. Можно с определённой уверенностью говорить лишь о том, что в конце XI в. оно уже сложилось и в таком виде попало в Начальный свод. Главной темой этого «Сказания о князе Игоре и древлянах» является история присоединения Древлянской земли к Русскому государству.
По мнению А.Н. Насонова, тот исключительный интерес составителя Киевского свода к присоединению древлян к Киеву мало понятен для конца Х в. и понятен для эпохи Ярослава Мудрого, накануне выделения особой Киевской области, значительную часть территории которой составляла земля древлян. А.Н. Насонов отмечает, что если признать, что НПЛ в своей начальной части отражает летописание XI в., предшествующее ПВЛ, а договоры с греками были включены в летопись впервые в начале XII в., то следует обратить внимание, во-первых, на отсутствие в летописном тексте (предшественнике ПВЛ) известий о древнейших судьбах Чернигова и Переяславля-Русского, хотя города эти были уже в первой половине Х в. важнейшими центрами «Русской земли», и, во-вторых, на исключительный интерес составителя летописного текста к судьбам Древлянской земли Х в., вернее к истории освоения её киевскими князьями, то есть к тому, что должно было преимущественно интересовать именно киевскую знать (Насонов 1969: 33-34).
М.Б. Свердлов, говоря о времени формирования предания о мести княгини Ольги в том литературном виде, в котором оно записано в ПВЛ, отметил, что оно «устанавливается достаточно определённо. В качестве киевских ориентиров происходивших событий автор указал своим читателям дворы на Андреевской горе княжих мужей Никифора и Чудина, которые участвовали наряду с Изяславом, Святославом и Всеволодом Ярославичами в издании так называемой Правды Ярославичей или Домениального устава. Этот свод юридических норм датируется серединой – третьей четвертью XI в. (по нашему мнению, он был издан в середине XI в.). Таким образом, предание о мести княгини Ольги в данном виде, вероятно, сложилось или было записано через 100 лет после произошедших событий» (Свердлов 2003: 87-88. См. также: Поппэ 1974: 76-80). Однако, между сложением предания и его попаданием в летопись могло пройти некое время, а само упоминание дворов известных киевлян может быть вставкой в его исходный текст (Рыбаков 1987: 371).
По мнению одного из авторов настоящей статьи, К.А. Анисимова, «Сказание об Игоре и древлянах» имеет ряд особенностей, которые помогают лучше понять его происхождение. Во-первых, оно явно восходит не к дружинной эпической традиции, как это прослеживается в ряде других случаев использования летописцами эпического материала. Во-вторых, «Сказание» явно симпатизирует древлянам. Это позволяет сделать вывод, что произведение (как минимум, в своей древлянской части) было создано не в Киеве. Русский князь и его дружина представлены в отрицательном свете. Им противопоставляются древлянские князья и «лучшие мужи». В этом месте, интересующий нас текст противоречит основному настроению автора Начального свода, который критикует современных ему князей и бояр, противопоставляя им как раз героических князей («волков») прошлого, совершавших походы за пределы Русской земли[52]. Это позволяет связывать создание «Сказания» с потомками древлян. Вместе с тем, бросается в глаза особое отношение авторов «Сказания» к княгине Ольге, которая, собственно, и присоединила Древлянскую землю к Руси, утопив восстание в крови и истребив древлянскую знать, что нашло отражение в эпическом сюжете о троекратной мести Ольги. Это отношение потомков древлян к Ольге уместно сравнить, как нам кажется, с тем возвышенным отношением, которое можно видеть у жителей Ближнего и Среднего Востока к фигуре Александра Македонского или у потомков саксов в Германии к фигуре Карла Великого, сыгравших в истории этих народов роль, аналогичную роли Ольги в истории древлян. Это «древлянское» сказание могло сложиться при дворе князя Олега Святославича, впоследствии было адаптировано как часть «Сказания о первых русских князьях», и уже в таком виде стало частью Начальной летописи.
В целом Ольга добилась больших результатов. Самый упорный из восточнославянских противников и соперников Руси был разгромлен и окончательно умиротворён. Вплоть до смерти Ольги древляне в летописи себя никак не проявляют.
Также именно временем правления Ольги (ок. 960-х гг.) датируется пожар в независимом или полунезависимом Гнёздово, варяжском гнезде Верхнего Поднепровья, которое Константин VII Багрянородный, очевидно, называет Милиниски – Смоленском, после которого на поселении фиксируется усиление киевского влияния, что свидетельствует об «установлении прямой зависимости Гнездова от центральной киевской власти» (Мурашёва 2012: 399).
Кроме того, летописное предание сообщает, что Ольга расширила и обустроила свой удел также за счёт черниговского Левобережья, выделив для себя охотничьи угодья на реке Десне. Между тем, в Чернигове также выделяется один из полунезависимых княжеских центров Русской земли предшествующего периода, символами которого являются княжеские курганы легендарных князя «Чёрного» и его дочери «Черны» (Щавелёв, Щавелёв 2001: 134-141; Фетисов, Щавелёв 2017: 188-196; Королёв 2000: 67-68, 199-210; 2002: 229-246).
В 969 г. Ольга умирает как христианский правитель языческой страны. Верховная власть переходит ненадолго в руки её сына. Русь оказывается втянута в большую войну за болгарское наследство, которому посвящены все мысли Святослава Храброго. В Киеве он вынужден задержаться, чтобы решить все текущие вопросы. Судя по всему, от клана, правившего Русью в течении всего правления Вещего Олега, Игоря и первых лет правления Ольги, к этому времени ничего не осталось. Из источников они исчезают. Соратники Святослава на Балканах (Икмор, Сфенкел (Свенгельд-?) и другие) – это, скорее, воеводы, чем князья Русского рода.
Вполне возможно, что не только славянские «племенные» и полунезависимые варяжские элиты громились Ольгой в рамках предпринятых ей централизаторских мер. Если договор Руси с Византией 944 г. был заключён от имени киевского князя и прочей «княжии», представлявшей собой представителей правящего рода (Королёв 2000: 30-101; 2002: 48-73; Назаренко 2009: 411-440), то в договоре 971 г. никаких упоминаний о них нет, на что обратил внимание ещё С.В. Бахрушин (Бахрушин 1937: 93). Летописи XI-XIII вв. решительно не знают никаких представителей боковых ветвей Рюриковичей, ведущих своё происхождение из IX-X вв. Весь разветвлённый в середине Х в. род за исключением «центральной» ветви как в воду канул. Куда же делись все эти люди? Высоковероятным представляется вывод, что они были уничтожены между 944 и 971 гг., то есть при Ольге и Святославе (Платонова 1999: 167). Возможно, спусковым крючком произошедшей «зачистки» был отказ мужчин, родственников Игоря, признавать верховную власть женщины.
Аналогичные процессы происходили почти везде на этапе консолидации «варварских» государств, вспомним хотя бы хрестоматийный пример с королём франков Хлодвигом (481-511), методично истреблявшим свою родню: «После того как он убил многих других королей и даже близких своих родственников боясь, как бы они не отняли у него королевство, он распространил свою власть над всей Галлией. Однако, говорят, собрав однажды своих людей, он сказал о своих родственниках, которых он сам же умертвил, следующее: “Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности”. Но это он сказал не из жалости к убитым, а из хитрости не сможет ли он случайно обнаружить ещё кого-либо [из родни], чтобы и того убить» (Григорий Турский 1987: 59). Литовский князь Миндовг (ок. 1236 – 1263), согласно рассказу галицко-волынской летописи, «нача избивати братью свою и сыновцѣ свои, а другия выгна и-землѣ, и нача княжити одинъ во всей землѣ Литовьской. И нача гордѣти велми, и вознесеся славою и гордостью великою, и не творяше противу себе никогоже» (ПСРЛ. II: 858). На Руси аналогичные процессы, видимо, происходили в период правления Ольги.
КОНЕЦ ДРЕВЛЯНСКОЙ ЗЕМЛИ
При Олеге Святославиче древляне вновь обрели независимость и собственного князя, пусть и русского, и с русской дружиной, да ещё и носящего имя первого покорившего их русского князя и княгини, утопившей древлян в крови (возможно, именно «при дворе» Олега и возникло продревлянское и при этом очень льстящее Ольге сказание об отношениях Деревской земли с Игорем и Ольгой). Столица Деревской земли была перенесена из разорённого Искоростеня в Овруч.
После героической гибели Святослава Игоревича на днепровских порогах, его сыновей уже ничто не связывало друг с другом. Очевидно Ярополк и Олег, как и Владимир, были рождены разными матерями. Олег получил своё княжество от отца также, как Ярополк своё. С его точки зрения он брату был ничего не должен и считал себя независимым правителем. Ярополк же, естественно, рассматривал ситуацию иначе. Он как князь Руси и Киева рассматривал все подвластные его предкам земли как своё наследие. Всё это не могло не привести к конфликту, который и разразился после убийства горячим Олегом Святославичем Люта Свенельдича, сына прославленного воеводы, героя древлянских и балканских войн (наверное, и в хазарских войнах отметившегося), а теперь советника Ярополка (ПСРЛ. I: 74-75; ПСРЛ. II: 62-63; ПСРЛ. III: 124-125). Показательна ненависть князя Деревской земли к семейству Свенельда, одного из руководителей операции по её разгрому. Нельзя исключать, что Свенельд, которому ранее принадлежало право сбора дани с древлян, пытался вновь заявить некие притязания на контроль в Дереве, что не понравилось князю Олегу.
А.В. Назаренко, реконструируя внешнеполитические связи Руси того времени, обоснованно предполагал, что Олег и Владимир готовились к неизбежной конфронтации со старшим по возрасту и по статусу братом. В числе их мер А.В. Назаренко предполагает брак древлянского и новгородского князей с чешскими княжнами (Назаренко 2001: 365-370)[53]. Ярополк в свою очередь налаживал контакты с противниками Болеслава I Чешского (929-967/972): римским папой и германским императором Оттоном II (973-983) (Назаренко 2001: 339-390).
Древляне явно не были готовы к новому раунду в борьбе с Русью. Их время ушло безвозвратно. Русская дружина Ярополка, состоящая из ветеранов походов Святослава, обратила древлянское ополчение в бегство. В давке на Овручском мосту глупо погиб и молодой князь, а его княжество вновь оказалось присоединено к Руси.
В развернувшихся после этого событиях войны Ярополка и Владимира древляне себя никак не проявили. Они даже не попытались вернуть независимость, как это сделали вятичи, радимичи и хазары, которых Владимиру, согласно летописям и Иакову Мниху, пришлось вновь покорять. Однако, внутренние связи древлян были ещё очень сильны, как и сила традиции. Владимир, укрепив единство страны и обеспечив её международный авторитет, после того, как окончательно сделал выбор в пользу христианства, полностью перевернул отношения Руси с её данниками-пактиотами. Опираясь на опыт Ольги и Святослава, он ликвидировал целые славинии и иноэтничные княжения, заменяя местную элиту и местных правителей русскими боярами и своими сыновьями в качестве князей: в Новгород отправился его старший сын Вышеслав; туманная история со второй женой Рогнедой и её защитником Изяславом, заставила Владимира отправить и второго сына в восстановленное Полоцкое княжество; туровские легенды о кровавом крещении объясняют, почему туровским князем становится Святополк (третий сын); отправка Ярослава в далёкий Ростов была, скорее всего, связана с необходимостью присоединения этого лесного края к Руси, как и позднее отправка Глеба в Муромскую землю; Волынь была аннексирована, скорее всего, во время войны за Червенские города и досталась сыну Владимира Всеволоду; покорённым хазарам и их соседям, как известно, достался Мстислав Храбрый. Традиционные отношения Владимир сохранил только со славиниями Левобережья: северой и радимичами, которые сохранили автономию. Также неосвоенными остались вятичи, упорно сопротивлявшиеся русскому посягательству на свою свободу. Окончательно «вятичский вопрос» сумел решить только Владимир Мономах, хотя самоуправление особая волость Вятичи сохранила и в XII в. в составе Черниговского княжества, тогда как Подмосковье вошло в состав Суздальской земли (тоже как особый округ, а позднее княжество), а земли ниже по Оке стали в конце концов основой Рязанского княжества.
Не обошёл Владимир вниманием и Деревскую землю. Она вновь получила статус княжества, во главе которого был поставлен Святослав (ПСРЛ. I: 121; ПСРЛ. II: 105-106; ПСРЛ. III: 159). Мы не владеем точной информацией о матерях всех сыновей Владимира, но в отношении Святослава летописи говорят, что он был рождён второй чешской женой крестителя Руси: «От чехыни Вышеслава; а от другия – Святослава, и Мьстислава, а от болъгарыни – Бориса и Глѣба» (ПСРЛ. I: 80; ПСРЛ. II: 67; ПСРЛ. III: 128).
Возникает вопрос: зачем Владимиру два раза жениться на чешках? Как мы знаем, мать Святополка Окаянного была женой Ярополка Святославича (ПСРЛ. I: 78; ПСРЛ. II: 66; ПСРЛ. III: 127), после его убийства взятой в свой гарем Владимиром. Аналогично он мог поступить и с вдовой Олега Древлянского, чешской княгиней, матерью Святослава, который, вполне логично, получил при распределении Владимиром «столов» Древлянское княжество.
После смерти Владимира вновь подтвердилось, что от древлян осталось только славное имя. Как военная корпорация древлянская знать больше не существовала. Несмотря на то, что Дерева находилась ближе всего к Киеву, Святослав даже не попытался бороться за киевский престол. Когда Ярослав, уже восставший против отца в Новгороде годом ранее, и Святополк, едва вышедший из темницы, готовы были схватиться за власть с Борисом, возглавлявшим отцовскую дружину на тот момент, а Мстислав со своей русско-хазарско-кавказской дружиной, возможно, уже прикидывал, поддержат ли его северяне, Святослав не придумал ничего лучшего, как отправиться за Карпаты, в Венгрию, а, затем, возможно, в Чехию. В пути его настигли посланные Святополком Окаянным убийцы: «Святополкъ же оканьный, злый уби Святьслава, пославь кь горѣ Угорьской, бѣжащу ему вь Угры. И нача помышляти, яко “Избью всю братью свою и прииму власть рускую единъ”» (ПСРЛ. I: 139; ПСРЛ. II: 126).
На этом политическая история древлян подошла к концу. Победив Святополка и договорившись с Мстиславом, Ярослав ликвидировал Деревскую землю как административную единицу. Дерева была включена в состав Киевской земли и поделена на несколько небольших волостей, восходящих, скорее всего, ещё к малым древлянским племенам. Древляне как сельское население ещё сохраняли какое-то время своё самосознание (в середине XII в. последний раз упоминается их имя в Ипатьевской летописи). Во второй половине этого столетия или после монгольского нашествия, по мере того, как христианство все больше завладевало умами и душами жителей Полесья, древляне окончательно стали русскими людьми и именно они стали этнической основой, на которой сформировались малороссы-украинцы. Как уже было сказано выше, часть древлянского населения, судя по всему, переселилась или была переселена Ольгой на север, где их имя получила Деревская пятина Новгородской земли. Древляне унесли с собой на север не только собственное имя: Искоростенем именовался центр этой области, вторым, более известным, названием которого было Торжок. Таким образом, древляне являются предками и части великоросского населения России.
ПРИЛОЖЕНИЕ. РЕКОНСТРУКЦИЯ ЧАСТИ ТЕКСТА «СКАЗАНИЯ О КНЯЗЬЯХ», ПОСВЯЩЁННОЙ БОРЬБЕ КИЕВСКИХ КНЯЗЕЙ С ДРЕВЛЯНАМИ, В РЕДАКЦИИ СВОДА 1070-Х ГГ.
В лѣто 6430. [Описание похода на греков и смерти Олега]. Игорь же сѣдяше в Киевѣ княжа, и воюя на Древяны и на Угличѣ. И бѣ у него воевода, именемь Свѣнделдъ; и примучи Углѣчѣ, възложи на ня дань, и вдасть Свѣньделду. И не вдадяшется единъ град, именемъ Пересѣченъ; и сѣде около его три лѣта, и едва взя. И бѣша сѣдяще Углицѣ по Днѣпру вънизъ, и посемъ приидоша межи Бъгъ и Днѣстръ, и сѣдоша тамо. И дасть же дань деревьскую Свѣнделду, и имаша по чернѣ кунѣ от дыма. И рѣша дружина Игоревѣ: «Се далъ еси единому мужевѣ много». И приспѣ осень, и нача мыслити на деревляны, хотя примыслити болшюю дань.
В то же лѣто ркоша дружина ко Игоревѣ: «Отрочи Свѣньлжи изодѣлися суть оружиемъ и порты, а мы нази; а поиди, княже, с нами на дань: а ты добудеши, и мы». И послуша их Игорь, иде в Дерева в дань, и насиляше имъ и мужи его; и возмя дань, поиде въ свои град. Идущу же ему въспять, размысливъ, рече дружинѣ своеи: «Идѣте с данью домовъ, а язъ возвращуся и похожю еще». И пусти дружину свою домовѣ, с малою дружиною възратися, желая болшаго имѣниа. Слышавше Древляне, яко опять идет, сдумавше же Древляне съ княземъ своимъ Маломъ: «Аще ся волкъ въ овця ввадит, то выносит все стадо, аще не убиют его; тако и сеи, аще его не убиемъ, то все ны погубит». И послаша к нему, глаголюще сице: «Почто идеши опять; поималъ еси всю дань». И не послуша Игорь; и изшедше Древлянѣ из града Искоростѣня противу, и убиша Игоря и дружину его: бѣ бо их мало. И погребоша Игоря; и есть могыла его близъ града Искростеня въ Деревѣхъ и до сего дни.
А Олга же бяше в Киевѣ съ сыномъ своимъ дѣтьскомъ Святославомъ, и кормилець его Асмудъ, и воевода бѣ Свѣньделдь, тътъ же отець Мьстишинъ. Рѣша же к себѣ Дрѣвляне: «Се князя убихомъ рускаго; поимемъ жену его Олгу за князь свои Малъ, и Святослава, и створимъ ему, якоже хощемъ».
И послаша Дрѣвляне лучьшихъ мужь, числомъ 20, в лодьи к Олзѣ; и присташа под Боричевомъ [бѣ бо тогда вода текущи подлѣ горы Кыевьскыя, и на полѣ не сѣдаху людие, нь на горѣ; град же бяше Киевъ, идеже есть нынѣ Гродятинъ и Микифоровъ дворъ, а княжь бяше дворъ во градѣ, идеже есть нынѣ дворъ Воротиславль и Чюдинъ; а первѣе сице бѣ внѣ града дворъ другыи, бѣ бо ту теремъ каменъ][54]. И повѣдаша Олзѣ, яко Древлянѣ приидоша, и возва я Олга к собѣ, и рече имъ: «Добрѣ приидоша гостье?». И ркоша древляне: «Придохомъ, княгини». И рече Олга: «Да глаголете: что ради приидосте сѣмо». Рѣша же древлянѣ: «Посла насъ Деревьская земля, ркуще сице: мужа твоего убихом, бяше бо мужь твои акы волкъ, восхыщая и грабя; а наши князи добри суть, иже роспасли суть Деревьскую землю. И поиди за князь нашь Малъ» – бѣ бо ему имя Малъ, князю деревьскому. Рече же имъ Олга: «Люба ми есть рѣчь ваша, уже мнѣ своего мужа не въскресити; но хощу вы почтити наутрия пред людьми своими, а нынѣ идете в лодью свою и лязите в лодьи, величающеся; и азъ заутра пошлю по вас, вы же, величающеся, рцѣте: “Не идемъ на конех, ни пѣши идемъ, но понесете ны в лодьи”; и вознесут вы въ лодьи». И отпусти я в лодьи. Олга же повелѣ ископати яму велику и глубоку на дворѣ теремьскомъ внѣ града. И заутра Олга, сѣдящи в теремѣ, посла по гости. И приидоша к нимъ, глаголюще: «Зоветь вы Олга на честь велику». Они же рѣша: «Не идемъ на конѣх, ни на возехъ; нь понесете ны в лодьи». И рѣша кыянѣ: «Неволя есть намъ; князь нашь убиенъ бысть, а княгынѣ наша хощеть за вашь князь»; и понесоша я в лодьи. Онѣ же сѣдяще и гордящеся въ великыхъ перегбехъ и сустугах. И пакы принесоша я на дворъ къ Олзѣ, и абие въринуша въ яму и с лодьею. И Олга съшедши к нимъ и приникъши, видѣ и рече имъ: «Вы есте послове Деревьскои земли и приидосте к намъ от своего князя Мала; добра ли вы есть честь?». Они же рѣша: «Пущи нам бысть Игоревѣ смерти». И княгынѣ Олга повелѣ засыпати их живых; и абие засыпаша ихъ.
И пославши Олга къ Древляномъ, и сице глагола имъ: «Аще мя право просите, то пришлите мужи нарочиты, да в велицѣ чести поиду за вашь князь, понеже бо не пустять мене людье кыевьстѣи». Се слышавши Древлянѣ, избраша лучьшии мужи нарочиты, иже держаша Деревъскую землю, и послаша их по Олгу. Древляномъ же пришедшимъ къ Кыеву къ княгинѣ Ольги, и прияше Олга въ честь деревьскых муж, и повелѣ на них мовь створити: «Измывшеся, приидѣте ко мнѣ». Они же прежгоша избу, и влѣзоша Древляне мытся; и запроша избу о них, и повелѣ зажещи на нихъ огнемъ от дверии, и ту съгорѣша вси.
И пакы приложи к тому Олга послати къ Древляном, сице глаголющи имъ: «Се уже иду к вамъ; да пристроите ми меды многы у града, идеже убисте мужа моего, да поплачюся надъ гробомъ его, и створю тризну мужеви своему». И они же то слышавше, свезоша мед многъ зѣло и извариша. А Олга же поимши мало дружины и легко идущи, прииде къ гробу его, и плакася по мужи своем плачемъ велиимъ зѣло. А людемъ въ время то повелѣ съсыпати могылу велику; и яко съсыпаша, и повелѣ трызну створити. И посемъ сѣдоша пити Древлянѣ; и повелѣ Олга отрокомъ своимъ служити пред ними. И рѣша Дрѣвлянѣ къ Олзѣ: «Гдѣ суть дружина наша, ихъ же послахомъ по тебе». Она же рече: «Идуть по мнѣ с дружиною мужа моего». И яко упишася Древляне, и повелѣ отроком своимъ пити на нѣ, а сама отъиде кромѣ, и повелѣ дружинѣ сѣчи Древляны; и исъсѣкоша ихъ 5000. А Олга възратися в Киевъ, и пристрои вои на прокъ ихъ.
Начало княженья Святославля. В лѣто 6454. Олга съ сыномъ своимъ Святославомъ събра вои многы и храбры, иде на Деревъскую землю. Изидоша Древляне противу; и снемшимася обѣима полкома на совокупъ, и суну копьем Святославъ на Древляны, и копие летѣ сквозѣ уши коневѣ, бѣ бо велми дѣтескъ. И рече Свѣнделдъ и Асмуд: «Князь 3 уже потяглъ; потягньмъ, дружино, и мы по князѣ». И побѣдиша Древляны; и возложиша на них дань тяжку, и двѣ части дани Кыеву идет, а третьяя Вышегороду ко Олзѣ: бѣ бо Вышегород Олгинъ град.
И иде Олга по Деревостѣи землѣ съ сыномъ своимъ и с дружиною своею, уставляющи уставы и урокы; и суть становища ея и ловища. [И прииде въ свои град Кыевъ съ сыномъ своимъ Святославомъ и пребывши лѣто едино.
В лѣто 6455. Иде Олга к Новугороду. И устави по Мьстѣ погосты и дань, и по Лузѣ погосты и дань, и оброкы[55]; и ловища] ея суть по всей земли, [и знамения и мѣста и погосты. И сани ея стоятъ въ Плесъковѣ и до сего дни], и по Днѣпру перевѣсища и по Деснѣ, и есть село ея Ольжичи и до сего дни. [Изрядивши, възвратися къ сыну своему в Киевъ и пребываше с ним въ любви][56].
[…]
В лѣто 6478. Святославъ посади Ярополка в Киевѣ, а Олга въ Древлянѣхъ.
[…]
В лѣто 6483. Ловы дѣюще Свѣньлдицю, именемъ Лутъ, ишедъ бо ис Кыева, гна по звѣри в лѣсѣ; и узрѣ Олегъ, и рече: «Кто се есть». И рѣша: «Свѣндельдиць». И заихавъ, уби, бѣ бо ловы дѣя Олегъ. И оттолѣ бысть межи ими ненависть, Ярополъку на Олга; и молвяше всегда Ярополку Свѣнделдъ: «Поиди на братъ свои, и приимеши власть его», хотя отомьстити сыну своему.
В лѣто 6485. Поиде Ярополкъ на Олга, брата своего, на Деревьскую землю; изиде противу ему Олегъ, и вполцистася; и сразивъшимася полкома, и побѣди Ярополкъ Олга. И побѣгшю Олгу с вои своими во градъ, рекомыи Вруцѣи, и бѣаше мостъ чресъ греблю ко вратомъ граднымъ; и тѣснящеся, другъ друга спихаху с моста въ греблю; и сопьхнуша Олга с мосту в дебрь, и падаху людие на нь мнози, удавиша и конѣ и человѣци. И вшед Ярополкъ въ градъ Олговъ, и прия власть его; и посла искати брата своего; искавше его, не обрѣтоша. И рче единъ древлянинъ: «Азъ видѣх вчера, яко сопьхнуша его с моста». И посла Ярополкъ искати, и влачиша трупье из греблѣ от утра до полудни; и налѣзоша Олга высподѣ под трупиемъ, изнесъше, положиша и на коврѣ. И прииде Ярополкъ надъ него, и плакася зѣло, и рече Свѣньделду: «Яжь се ты сего хотяше». И пакы погребоша его на мѣстѣ у града, зовомаго Вручьяго; есть могыла его и до сего дне у Вручьяго града. И прия власть его Ярополкъ.
ЛИТЕРАТУРА
Алексеев 1978 - Алексеев Л.В. Некоторые вопросы заселенности и развитие Западнорусских земель в IX-XIII вв. // Древняя Русь и славяне. Сборник к 70-летию академика Б.А. Рыбакова. М.: Наука, 1978. С. 23-30.
Алексеев 2009 - Алексеев С.В. Славянская Европа V-VIII веков. М.: Вече, 2009. 528 с.
Анисимов, Рогожин 2021 - Анисимов К.А., Рогожин А.Н. Отражение культурно-политических связей Руси и Великой Моравии // Исторический формат. 2021. № 3. С. 78-88.
Аристов 2011 - Аристов В.Ю. Раннє літописання про уличів, древлян і Свенельда (до дискусії навколо ідей О.О. Шахматова) // Український історичний журнал. 2011. № 6. С. 172-182.
Артамонов 1966 - Артамонов М.И. Воевода Свенельд // Культура Древней Руси. М.: Наука, 1966. C. 30-35.
Ауліх 1972 - Ауліх В.В. Зимнівське городище – слов’янська пам’ятка VI-VII ст. н.е. в Західній Волині. Киïв: Наукова думка, 1972. 124 с.
Баран 1998 - Баран В.Д. Давні слов’яни. Київ: Альтернативи, 1998. 336 с.
Бахрушин 1937 - Бахрушин С.В. «Держава Рюриковичей» // Вестник древней истории. 1937. № 2 (3). С. 88-98.
Беззаконов, Жих 2021 - Беззаконов С.Н., Жих М.И. Поход русов на Константинополь в 860 г.: проблемы исторической географии и логистики // Исторический формат. 2021. № 4. С. 78-124.
Беззаконов, Жих 2024 - Беззаконов С.Н., Жих М.И. К анализу сведений византийских и восточных источников о русах в Северном Причерноморье в IX-X вв. // Исторический формат. 2024. № 3-4. С. 48-73.
Березовец 1965 - Березовець Д.Т. Слов’яни й племена салтівської культури // Археологія. 1965. Т. ХІХ. С. 47-67.
Брайчевский 1960 - Брайчевский М.Ю. По поводу одного места из Константина Багрянородного // Византийский временник. 1960. Т. XVII. С. 144-154.
Бубенок 2024 - Бубенок О.Б. Причини зникнення етноніма «анти» зі сторінок письмових джерел // Імперії і варвари. Збірник наукових праць до 80-річчя від дня народження О.М. Приходнюка. Київ: Інститут археології НАН України, 2024. С. 234-244.
Бубрих 1946 - Бубрих Д.В. О названии «анты» и связанных с ним названиях // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1946. Т. 5. Вып. 6. С. 478-483.
Василик 2009 - Василик В.В. Сербия // Полюдье: всемирно-историческое явление. М.: РОССПЭН, 2009. С. 185-189.
Вилкул 2003 - Вилкул Т.Л. Новгородская первая летопись и Начальный свод // Palaeoslavica. 2003. Vol. 11. С. 5-35.
Вилкул 2007 - Вилкул Т.Л. Повесть временных лет и Хронограф // Palaeoslavica. 2007. Vol. 15. № 2. С. 56-116.
Владимирский-Буданов 2005 - Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. М.: Территория будущего, 2005. 800 с.
Войтович 2016 - Войтович Л.В. «Баварский географ»: попытки этнолокализации населения Центрально-Восточной Европы в ІХ в. // Исследования по истории Восточной Европы. Вып. 9. Минск: РИВШ, 2016. С. 16-51.
Вольфрам 2003 - Вольфрам Х. Готы. От истоков до середины VI в. Опыт исторической этнографии / Перевод с немецкого П.Б. Миловидов М.Ю. Некрасов / под редакцией М.Б. Щукина, Н.А. Бондарко и П.В. Шувалова. СПб.: Ювента, 2003. 656 с.
Воронятов 2005 - Воронятов С.В. Волынцевская «культура» и «Русский каганат» // Альманах молодых археологов. 2005. СПб.: Нестор-История, 2005. C. 199-210.
Воронятов 2012 - Воронятов С.В. Черта оседлости русов конца VIII – первой половины IX в. // Истоки славянства и Руси: сборник статей по материалам X чтений памяти Анны Мачинской. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 221-245.
Гавритухин, Обломский 1996 - Гавритухин И.О., Обломский А.М. Гапоновский клад и его культурно-исторический контекст. М., 1996. 296 с.
Галкина 2010 - Галкина Е.С. Этносы Восточной Европы в цикле «О тюрках» арабской географической литературы // Rossica antiqua. 2010. № 1. С. 54-98.
Галкина 2011 - Галкина Е.С. К вопросу о роли Великой Булгарии в этнополитической истории Восточной Европы // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2011. № 1 (9). С. 5-32.
Галл Аноним 1961 - Галл Аноним. Хроника и деяния князей или правителей польских / Предисловие, перевод и примечания Л.М. Поповой. М.: Издательство Академии наук СССР, 1961. 172 с.
Гаркави 1870 - Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870. 315 с.
Гимон 2015 - Гимон Т. В. «Ипатьевские» дополнения к «Повести временных лет» // Академик А. А. Шахматов: жизнь, творчество, научное наследие (к 150-летию со дня рождения). СПб., 2015. С. 279-294.
Гиппиус 2001 - Гиппиус А.А. «Рекоша дружина Игореви...»: К лингвотекстологической стратификации Начальной летописи // Russian Linguistics. 2001. Т. 25. С. 147-181.
Гиппиус 2010 - Гиппиус А.А. Предисловие к «Cофийскому временнику» (киевскому Начальному своду): текст, язык, источники // Русский язык в научном освещении. 2010. № 2 (20). С. 143-199.
Гиппиус 2012 - Гиппиус А.А. До и после Начального свода: Ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX-XI вв.: Археологическая панорама. М.: Институт археологии РАН, 2012. С. 37-62.
Горский 1989 - Горский А.А. Древнерусская дружина (к истории генезиса классового общества и государства на Руси). М.: Прометей, 1989. 124 с.
Горский 1995 - Горский А.А. Кривичи и полочане в IX-X вв. (Вопросы политической истории) // Древнейшие государства восточной Европы. 1992-1993. М.: Наука, 1995. С. 50-63.
Горский 1997 - Горский А.А. Баварский Географ и этнополитическая структура восточного славянства // Древнейшие государства Восточной Европы. 1995. М.: Наука, 1997. С. 271-282.
Горский 2004 - Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М.: Языки славянской культуры, 2004. 392 с.
Горский 2011 - Горский А.А. Славянское расселение и эволюция общественного строя славян // Великое переселение народов: Этнополитические и социальные аспекты. СПб.: Алетейя, 2011. С. 129-180.
Грацианский 2012 - Грацианский М.В. О происхождении этнонима «анты» // Византийский Временник. Т. 71 (96). С. 27-39.
Греков 1953 - Греков Б.Д. Киевская Русь. М.: Государственное издательство политической литературы, 1953. 567 с.
Григорий Турский 1987 - Григорий Турский. История франков / Издание подготовила В.Д. Савукова. М.: Наука, 1987. 472 с.
Григорьев 2000 - Григорьев А.В. Северская земля в VIII – начале XI в. по археологическим данным. Тула, 2000. 264 с.
Дворниченко 2006 - Дворниченко А.Ю. О восточнославянском политогенезе в VI-X вв. // Rossica antiquа. 2006. Исследования и материалы. СПб.: Издательство СПбГУ, 2006. С. 184-195.
Демин 1993 - Демин А.С. Художественные миры древнерусской литературы. М.: Наследие, 1993. 224 с.
Джаксон 2012 - Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарий. Издание второе, в одной книге, исправленное и дополненное. М.: Русский Фонд содействия образованию и науке, 2012. 779 с.
Дьяконов 2005 - Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб.: Наука, 2005. 384 с.
Еремеев, Дзюба 2010 - Еремеев И.И., Дзюба О.Ф. Очерки исторической географии лесной части пути из варяг в греки. СПб.: Нестор-История, 2010. 670 с.
Жих 2012 - Жих М.И. Народ и власть в Киевской Руси (до конца XI века) // Вопросы национализма. 2012. № 10. С. 151-169.
Жих 2015 - Жих М.И. О соотношении летописных «кривичей» и «полочан» // Исторический формат. 2015. № 1. С. 31-52.
Жих 2015а - Жих М.И. Славянская знать догосударственной эпохи по данным начального летописания // Исторический формат. 2015. № 2. С. 7-28.
Жих 2015б - Жих М.И. Дулебы и авары в Повести временных лет: славянский эпос или книжная конструкция? // Исторический формат. 2015. № 3. С. 52-71.
Жих 2016 - Жих М.И. Древние славяне на Волыни (I тыс. н.э.). Часть вторая // Исторический формат. 2016. № 2. С. 59-91.
Жих 2017 - Жих М.И. Радимичи (локализация, происхождение, социально-политическая история) // Исторический формат. 2017. № 1-2. С. 12-63.
Жих 2017а - Жих М.И. Восточнославянский политогенез и реформы княгини Ольги // Исторический формат. 2017. № 3-4. С. 175-234.
Жих 2018 - Жих М.И. Лендзяне Константина Багрянородного и радимичи «от рода ляхов» // Новые исторические перспективы: от Балтики до Тихого океана. 2018. № 4 (13). С. 36-53.
Жих 2018а - Жих М.И. О соотношении «Новгородской» и «Ладожской» версий сказания о призвании варягов в начальном русском летописании // Вестник «Альянс-Архео». 2018. Вып. 24. С. 3-44.
Жих 2019 - Жих М.И. Славянский правитель Само и его «держава» (623-658). Источники, локализация, социально-политическая организация, историческое значение. СПб., 2019. 148 с.
Жих 2019а - Жих М.И. Два автора Повести временных лет и проблема объёма летописной работы Нестора // Вестник «Альянс-Архео». 2019. Вып. 29. С. 3-60.
Жих 2020 - Жих М.И. Восточные славяне накануне государственности. М.: Вече, 2020. 448 с.
Жих 2020а - Жих М.И. Миграция сербов и хорватов на Балканы в контексте международных отношений 20–30-х годов VII века // От Залмоксис до Кетцалкоатл. Изследвания в чест на 65-годишнината на доц. д-р Стефан Йорданов. Велико Търново, 2020. С. 493-512.
Завадская 1978 - Завадская С.В. О «старцах градских» и «старцах людских» в Древней Руси // Восточная Европа в древности и средневековье. М.: Наука, 1978. С. 101-103.
Завадская 1989 - Завадская С.В. К вопросу о «старейшинах» в древнерусских источниках X-XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. 1987. М.: Наука, 1989. С. 36-42.
Зайцева, Сарачева 2011 - Зайцева И.Е., Сарачева Т.Г. Ювелирное дело «Земли вятичей» второй половины XI-XIII веков. М.: Индрик, 2011. 404 с.
Заходер 1967 - Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. II. Булгары, мадьяры, народы Севера, печенеги, русы, славяне. М.: Наука, 1967. 212 с.
Звiздецкий 2008 - Звiздецкий Б.А. Городища IX-XIII вв. на територiї лiтописних древлян. Київ, 2008. 176 с.
Зимин 1965 - Зимин А.А. Феодальная государственность и Русская правда // Исторические записки. 1965. № 76. С. 230-275.
Зорин 2002 - Зорин А.В. Русы и северяне: из истории военного противостояния. 2002 / Электронный ресурс: http://xlegio.ru/ancient-armies/armament/ruses-northerners-military-confrontation/ (Дата обращения – 05.04.2025).
Зорин, Шпилёв 2009 - Зорин А.В., Шпилёв А.Г. Перед Русью (Восточная Европа в IX столетии: опыт реконструкции) // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 49. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 384-410.
Иванов 2008 - Иванов С.А. «В тени юстиниановых крепостей»? Флорин Курта и парадоксы раннеславянской этничности // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2008. № 2 (4). С. 5-12.
Казанский 2013 - Казанский М.М. Археологическая ситуация в Среднем Поднепровье в VII в. // Проблемы взаимодействия населения Восточной Европы в эпоху великого переселения народов (Раннеславянский мир. Вып. 15). М.: Институт археологии РАН, 2013. С. 45-142.
Казанский, Цукерман 2017 - Казанский М.М., Цукерман К. Уличи // Palaeoslavica. 2017. Vol. 25. № 2. С. 1-37.
Карамзин 1989 - Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. I. М.: Наука, 1989. 640 с.
Карпов 2009 - Карпов А.Ю. Княгиня Ольга. М.: Молодая гвардия, 2009. 376 с.
Карсанов 1987 - Карсанов А.Н. Название «анты» в иранской ономастике // Историческая динамика расовой и этнической дифференциации населения Азии. М.: Наука, 1987. С. 193-200.
Кистерёв 1998 - Кистерёв С.Н. К характеристике системы даней в Древней Руси // Культура славян и Русь. М.: Наука, 1998. С. 336-352.
Ключевский 1987 - Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т. I. М.: Мысль, 1987. 432 c.
Кобищанов 1995 - Кобищанов Ю.М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизаций. М.: РОССПЭН, 1995. 320 с.
Кобищанов 2009 - Кобищанов Ю.М. Киевская Русь // Полюдье: всемирно-историческое явление. М.: РОССПЭН, 2009. С. 189-197.
Кобищанов 2009а - Кобищанов Ю.М. Государства западных и южных славян // Полюдье: всемирно-историческое явление. М.: РОССПЭН, 2009. С. 177-185.
Ковалевский 1956 - Ковалевский А.П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг. Статьи, переводы и комментарии. Харьков: Издательство Харьковского государственного университета, 1956. 348 с.
Комар 2005 - Комар А.В. Исторические предпосылки возникновения легенды о полянской дани хазарам по археологическим данным // Хазары. Евреи и славяне. Т. 16. М.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 2005. С. 207-218.
Комар 2005а - Комар А.В. К дискуссии о происхождении и ранних фазах истории Киева // Ruthenica. 2005. № 4. С. 115-137.
Комар 2012 - Комар А.В. Поляне и северяне // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010. Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2012. С. 128-191.
Комар 2012а - Комар А.В. Киев и Правобережное Поднепровье // Русь в IX-XI вв.: Археологическая панорама. М.: Институт археологии РАН, 2012. С. 300-333.
Коматина 2020 - Коматина П. Славянские этнонимы «Баварского географа»: историко-лингвистический анализ // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2020. № 1 (27). С. 106-137.
Константин Багрянородный 1991 - Константин Багрянородный. Об управлении империей. Текст, перевод, комментарий / Под редакцией Г.Г. Литаврина, А.П. Новосельцева. Издание второе, исправленное. М.: Наука, 1991. 496 с.
Константин Багрянородный 2021 - Константин Багрянородный. Об управлении империей / Перевод и примечания Р.А. Гимадеева. Издание второе, исправленное. СПб.: Алетейя, 2021. 392 с.
Королёв 2000 - Королёв А.С. История междукняжеских отношений на Руси в 40-е – 70-е годы Х века. М.: Прометей, 2000. 296 с.
Королёв 2002 - Королёв А.С. Загадки первых русских князей. М.: Вече, 2002. 480 с.
Королёв 2024 - Королёв А.С. Русы близ Черного и Азовского морей: развитие и современное состояние проблемы // Земля и власть в судьбе России. Сборник научных статей участников Всероссийской научной конференции, посвященной 95-летию со дня рождения профессоров А.Г. Кузьмина и В.Г. Тюкавкина. М., 2024. С. 51-62.
Котляр 1986 - Котляр Н.Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах. Киев: Наукова думка, 1986. 160 с.
Котляр 2011 - Котляр М.Ф. Погорин // Енциклопедія історії України у 10 т. Т. 8: Па-Прик. Київ: Наукова думка, 2011. С. 291.
Крип’якевич 1999 - Крип’якевич I.П. Галицько-Волинське князiвство. Львiв, 1999. 220 с.
Кузенков 2020 - Кузенков П.В. Дата визита княгини Ольги в Константинополь в свете новых данных: 946 г. // Византийский временник. 2020. № 147. С. 127-149.
Кузьмин 1969 - Кузьмин А.Г. Русские летописи как источник по истории Древней Руси. Рязань, 1969. 240 с.
Кухаренко 1961 - Кухаренко Ю.В. Средневековые памятники Полесья / Археология СССР. Свод археологических источников. Вып. Е1-57. М.: Издательство АН СССР, 1961. 40 с.
Лавровский 1873 - Лавровский Η.Α. Замечание о гире Константина Багрянородного // Журнал Министерства народного просвещения. 1873. Март. С. 113-121.
Лев Диакон 1988 - Лев Диакон. История / Перевод М.М. Копыленко, комментарии М.Я. Сюзюмова, С.А. Иванова. М.: Наука, 1988. 222 с.
Лешков 1858 - Лешков В.Н. Русский народ и государство. М., 1858. 623 с.
Литаврин 2000 - Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб.: Алетейя, 2000. 398 с.
Литаврин 2001 - Литаврин Г.Г. Византия и славяне (сборник статей). СПб.: Алетейя, 2001. 608 с.
Лихачёв 2007 - Лихачёв Д.С. Комментарии // Повесть временных лет. Третье издание. СПб.: Наука, 2007. С. 379-548.
Ловмяньский 1978 - Ловмяньский Х. О происхождении русского боярства // Восточная Европа в древности и средневековье. М.: Наука, 1978. С. 93-100.
Лукин 2004 - Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские» в начальном русском летописании // Средневековая Русь. Вып. 4. М.: Индрик, 2004. С. 70-130.
Лукин 2010 - Лукин П.В. «Старцы» или «старшие»? О терминологии славянской «племенной знати» // Cлавяноведение. 2010. № 2. С. 12-30.
Лукин 2017 - Лукин П.В. «Но преблагии Богъ не хотя смерти грѣшникомъ»: начальное летописание об эпохе Владимира Святого и литературные параллели летописным рассказам // Русь эпохи Владимира Великого: государство, церковь, культура. М.; Вологда: Древности Севера, 2017. С. 283-293.
Мавродин 1945 - Мавродин В.В. Образование древнерусского государства. Л.: Издательство ЛГУ, 1945. 427 с.
Мавродин, Фроянов 1974 - Мавродин В.В., Фроянов И.Я. «Старцы градские» на Руси Х в. // Культура средневековой Руси. Сборник к 70-летию М.К. Каргера. Л.: Наука, 1974. С. 29-33.
Мачинский 2009 - Мачинский Д.А. Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII – середине XI в. // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 49. СПб.: Издательство государственного Эрмитажа, 2009. С. 460-538.
Милютенко 1993 - Милютенко Н.И. Древлянская земля в IX-XI вв. (по летописным источникам) // Старожитностi Пiвденноï Русi. Материалы III iсторико-археологiческого семiнару «Чернигов и его округа». Чернiгiв, 1993. С. 161-166.
Минакова 2012 - Минакова Э.А. О «Клятвенном договоре» князя Игоря Старого с Византией // Ученые записки Орловского государственного университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 5 (49). С. 71-74.
Мирончиков 1969 - Мирончиков Л.Т. Дохристианское жречество Древней Руси. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Минск, 1969. 28 с.
Михайлова 2004 - Михайлова Т.А. Хозяйка судьбы: Образ женщины в традиционной ирландской культуре. М.: Языки славянской культуры, 2004. 192 с.
Михеев 2011 - Михеев С.М. Кто писал «Повесть временных лет»? М.: Индрик, 2011. 280 с.
Мишин 2002 - Мишин Д.Е. Сакалиба (славяне) в арабском мире в раннее средневековье. М.: Крафт плюс, 2002. 368 с.
Мурашёва 2012 - Мурашёва В.В. Актуальные проблемы исследования Гнёздова // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010. Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2012. С. 389-405.
Назаренко 1993 - Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI веков. М.: Наука, 1993. 240 с.
Назаренко 2001 - Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX-XII вв. М.: Языки русской культуры, 2001. 784 с.
Назаренко 2009 - Назаренко А.В. Территориально-политическая структура Древней Руси в первой половине Х века: Киев и «Внешняя Русь» Константина Багрянородного // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 49. СПб.: Издательство Государственного Эрмитажа, 2009. С. 411-440.
Назин 2017 - Назин С.В. Происхождение славян: реконструкция этнонима, прародины и древнейших миграций. М.: Грифон, 2017. 280 с.
Насонов 1951 - Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М.: Издательство АН СССР, 1951. 264 с.
Насонов 1969 - Насонов А.Н. История русского летописания XI – начала XVIII века. Очерки и исследования. М.: Наука, 1969. 556 с.
Неволин 1859 - Неволин К.А. Полное собрание сочинений. Т. VI. Исследования о различных предметах законоведения. СПб., 1859. 646 с.
Несин 2015 - Несин М.А. Некоторые черты социальной трансформации в X-XI вв. в восточнославянском обществе в летописной социальной терминологии // Исторический формат. 2015. № 2. С. 103-116.
Нидерле 1898 - Нидерле Л. Человечество в доисторические времена. СПб., 1898. 655 с.
Нидерле 1956 - Нидерле Л. Славянские древности / Перевод с чешского Т. Ковалевой и М. Хазанова. М.: Издательство иностранной литературы, 1956. 452 с.
Никитин 2001 - Никитин А.Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. М.: АГРАФ, 2001. 768 с.
Никольская 1981 - Никольская Т.Н. Земля вятичей. К истории населения бассейна верхней и средней Оки в IX-XIII вв. М.: Наука, 1981. 302 с.
Никольская 1987 - Никольская Т.Н. Городище Слободка XII-XIII вв. К истории древнерусского градостроительства в Земле вятичей. М.: Наука, 1987. 184 с.
Никольский 1930 - Никольский Н.К. «Повесть временных лет» как источник для истории начального периода русской письменности и культуры. Вып. 1. Л.: Издательство Академии наук СССР, 1930. 107 с.
Новосельцев 1965 - Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI-IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М.: Наука, 1965. С. 355-419.
Новосельцев 2000 - Новосельцев А.П. Восточные славяне и образование древнерусского государства // История России с древнейших времен до конца XVII в. М.: АСТ, 2000. С. 39-85.
Обломский, Родинкова 2014 - Обломский А.М., Родинкова В.Е. Этнокультурный перелом в Поднепровье в VII в. н. э. Хронология событий // Краткие сообщения Института археологии. 2014. Вып. 235. С. 381-404.
Патерик 2004 - Киево-Печерський Патерик / Подготовка текста Л.А. Ольшевской, перевод Л.А. Дмитриева, комментарии Л.А. Дмитриева и Л.А. Ольшевской // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. XII век. СПб.: Наука, 2004. С. 296-489.
Петрухин 1995 - Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-XI веков. Смоленск: Русич; М.: Гнозис, 1995. 320 с.
Петрухин 2001 - Петрухин В.Я. «Русский каганат», скандинавы и южная Русь: средневековая традиция и стереотипы современной историографии // Древнейшие государства Восточной Европы. 1999. Восточная и Северная Европа. М.: Восточная литература, 2001. С. 127-142.
Петрухин 2014 - Петрухин В.Я. Русь в IX-X веках. От призвания варягов до выбора веры. Второе издание, исправленное и дополненное. М.: ФОРУМ; НЕОЛИТ, 2014. 464 с.
Платонова 1988 - Платонова Н.И. Погосты и формирование системы расселения на северо-западе Новгородской земли (по археологическим данным). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1988.
Платонова 1999 - Платонова Н.И. Договоры Руси и Византии и социальные верхи русского общества Х века (к постановке проблемы) // Stratum plus. 1999. № 5. С. 164-168.
Платонова 2012 - Платонова Н.И. Древнерусские погосты – новая старая проблема // Древнейшие государства Восточной Европы. 2010. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2012. С. 328-388.
Половой 1960 - Половой Н.Я. О русско-хазарских отношениях в 40-х гг. X в. // Записках Одесского Археологического общества. 1960. Т. 1 (34). С. 343-353.
Попов 1931 - Попов Н. Спорное место в Cap. IX. ‘De Administrando Imperio’ Константина Багрянородного // Byzantinoslavica. 1931. T. III. C. 92-96.
Поппэ 1974 - Поппэ А. Родословная Мстиши Свенельдича // Летописи и хроники. 1973. М.: Наука, 1974. С. 64-91.
Преображенский 1959 - Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. Т. II. М.: Государственное издательство иностранных и национальных словарей, 1959. 552 с.
Пресняков 1993 - Пресняков А.Е. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М.: Наука, 1993. 635 с.
Присёлков 1996 - Присёлков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. 326 с.
Прозоров 2009 - Прозоров Л.Р. Святослав Храбрый – Русский бог войны. М.: Яуза; Эксмо, 2009. 512 с.
ПСРЛ. I - Полное собрание русских летописей. Т. I. Лаврентьевская летопись. М.: Языки славянской культуры, 1997. 496 с.
ПСРЛ. II - Полное собрание русских летописей. Т. II. Ипатьевская летопись. М.: Языки славянской культуры, 1998. 648 с.
ПСРЛ. III - Полное собрание русских летописей. Т. III. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.: Языки славянской культуры, 2000. 720 с.
ПСРЛ. IX - Полное собрание русских летописей. Т. IX. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. М.: Языки славянской культуры, 2000. 288 с.
ПСРЛ. XXIV - Полное собрание русских летописей. Т. XXIV. Типографская летопись. Петроград, 1921. 274 с.
ПСРЛ. XXXIII - Полное собрание русских летописей. Т. XXXIII. Холмогоровская летопись. Двинской летописец. Л.: Наука, 1977. 254 с.
ПСРЛ. XXXIV - Полное собрание русских летописей. Т. XXXIV. Постниковский, Пискарёвский, Московский и Бельский летописцы. М.: Наука, 1978. 305 с.
Пузанов 2017 - Пузанов В.В. От праславян к Руси: становление Древнерусского государства (факторы и образы политогенеза). СПб.: Издательство Олега Абышко, 2017. 752 с.
Рапов 1977 - Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в Х – первой половине XIII в. М.: Издательство МГУ, 1977. 264 с.
Романов 1960 - Романов Б.А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII-XVII вв. М.; Л.: Наука, 1960. С. 341-375.
Русанова 1976 - Русанова И.П. Славянские древности VI-VII вв. Культура пражского типа. М.: Наука, 1976. 194 с.
Рыбаков 1958 - Рыбаков Б.А. Предпосылки образования Древнерусского государства // Очерки истории СССР. Т. I. III-IX вв. Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1958. С. 733-878.
Рыбаков 1963 - Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М.: Издательство Академии наук СССР, 1963. 364 с.
Рыбаков 1980 - Рыбаков Б.А. Город Кия // Вопросы истории. 1980. № 5. C. 31-47.
Рыбаков 1982 - Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М.: Наука, 1982. 598 с.
Рыбаков 1984 - Рыбаков Б.А. Мир истории. Начальные века русской истории. М.: Молодая гвардия, 1984. 351 с.
Рыбаков 1987 - Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1987. 788 с.
Рыдзевская 1978 - Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX-XIV вв. М.: Наука, 1978. 238 с.
Саксон Грамматик 2021 - Саксон Грамматик. Деяния данов. В двух томах (шестнадцати книгах). Т. I: Книги I-X. Издание второе, стереотипное / Перевод с латинского языка и комментарии А.С. Досаева, под редакцией И.А. Настенко. М.: Русская панорама, 2021. 608 с.
Сафронов 2025 - Сафронов А.В. Параграф 37 Хеттских законов и сказание о гибели князя Игоря: к отражению индоевропейской правовой традиции в «Повести временных лет» // Индоевропейское языкознание и классическая филология. 2025. № 29 (2). С. 383-400.
Свердлов 1983 - Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л.: Наука, 1983. 240 с.
Свердлов 2003 - Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI – первой трети XIII в. СПб.: Академический проект, 2003. 736 с.
Свердлов 2006 - Свердлов М.Б. Переходный период: от племени к государству // Правящая элита Русского государства IX – начала XVIII в.: Очерки истории. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 18-42.
Свердлов 2017 - Свердлов М.Б. Латиноязычные источники по истории Древней Руси IX-XIII вв. Германия. «Правда Русская». История текста. Избранные статьи. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2017. 592 с.
Свод I - Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. М.: Восточная литература, 1994. 474 с.
Свод II - Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. II. М.: Восточная литература, 1995. 592 с.
Седов 1982 - Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. М.: Наука, 1982. 328 с.
Седов 1995 - Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. М.: Фонд археологии, 1995. 416 с.
Седов 1999 - Седов В.В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М.: Языки русской культуры, 1999. 312 с.
Седов 2002 - Седов В.В. Славяне. Историко-археологическое исследование. М.: Языки русской культуры, 2002. 622 с.
Сергеевич 1903 - Сергеевич В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1903. 664 с.
Славянские хроники 2011 - Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники / Перевод с латинского И.В. Дьяконова, Л.В. Разумовской; редактор-составитель И.А. Настенко. М.: Русская панорама, 2011. 584 с.
Снорри Стурлусон 1980 - Снорри Стурлусон. Круг земной / Издание подготовили А.Я. Гуревич, Ю.К. Кузьменко, О.А. Смирницкая, М.И. Стеблин-Каменский (ответственный редактор). М.: Наука, 1980. 688 с.
Соловьёв 1959 - Соловьёв С.М. История Росси с древнейших времён. Кн. I. Т. 1-2. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959. 812 с.
Соловьёва 1956 - Соловьёва Г.Ф. Славянские союзы племён по археологическим материалам VIII-XIV вв. н.э. (вятичи, радимичи, северяне) // Советская археология. 1956. Вып. XXV. С. 138-170.
Стефанович 2014 - Стефанович П.С. Древлянская дань киевским князьям // По любви, в правду, безо всякие хитрости. Друзья и коллеги к 80-летию В.А. Кучкина. Сборник статей. М.: Индрик, 2014. С. 19-74.
Стефанович 2017 - Стефанович П.С. История полюдья в средневековой Руси (X-XVI вв.) // Российская история. 2017. № 6. С. 3-13.
Строев 1919 - Строев В.Н. По вопросу о «старцах градских» русской летописи // Известия Отделения русского языка и словесности. 1919. Т. 23. С. 63-64.
Тацит 1993 - Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии / Перевод А.С. Бобовича; редактор М.Е. Сергеенко // Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. СПб.: Наука, 1993. С. 337-356.
Творогов 1976 - Творогов О.В. Повесть временных лет и Начальный свод (Текстологический комментарий) // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. ХХХ. Л.: Наука, 1976. С. 3-26.
Тимощук 1990 - Тимощук Б.А. Восточнославянская община VI-X вв. М.: Наука, 1990. 192 с.
Тимощук 1995 - Тимощук Б.А. Восточные славяне: от общины к городам. М.: Издательство МГУ, 1995. 261 с.
Тимощук 2015 - Тимощук Б.А. Восточные славяне в VII-X вв. Полюдье, язычество и начало государства. Львов: Львівський Ставропігіон, 2015. 80 с.
Титмар Мерзебургский 2019 - Титмар Мерзебургский. Хроника. Третье издание, исправленное и дополненное / Перевод с латинского И.В. Дьяконова. М.: Русская панорама, 2019. 674 с.
Тихомиров 1956 - Тихомиров М.Н. Древнерусские города. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956. 478 с.
Тихомиров 1979 - Тихомиров М.Н. Русское летописание. М.: Наука, 1979. 384 с.
Толочко ст. 1989 - Толочко П.П. Древнерусский феодальный город. Киев: Наукова думка, 1989. 256 с.
Толочко ст. 2013 - Толочко П.П. Ранняя Русь: история и археология. СПб.: БЛИЦ, 2013. 208 с.
Толочко мл. 2015 - Толочко А.П. Очерки начальной руси. Киев; СПб.: Лаурус, 2015. 336 с.
Трубачёв 1974 - Трубачёв О.Н. Ранние славянские этнонимы – свидетели миграции славян // Вопросы языкознания. 1974. № 6. С. 48-67.
Трубачёв 1994 - Трубачёв О.Н. Мысли о дохристианской религии славян в свете славянского языкознания // Вопросы языкознания. 1994. № 6. С. 3-15.
Трубачёв 1999 - Трубачёв О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье. Реконструкция реликтов языка. Этимологический словарь. М.: Наука, 1999. 320 с.
Трубачёв 2000 - Трубачёв О.Н. Из истории и лингвистической географии восточнославянского освоения // Вопросы языкознания. 2000. № 5. С. 4-27.
Трубачёв 2002 - Трубачёв О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования. М.: Наука, 2002. 488 с.
Фасмер I-IV - Фасмер М. Этимологический словарь русского языка в четырёх томах / Перевод с немецкого и дополнения О.Н. Трубачёва. Т. I-IV. М.: Прогресс, 1986-1987.
Фетисов, Щавелёв 2017 - Фетисов А.А., Щавелёв А.С. Викинги. Между Скандинавией и Русью. М.: Вече, 2017. 320 с.
Филин 1962 - Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. М.; Л.: Наука, 1962. 296 с.
Флоря 1981 - Флоря Б.Н. Формирование чешской раннефеодальной государственности и судьбы самосознания славянских племён чешской долины // Формирование раннефеодальных славянских народностей. М.: Наука, 1981. С. 97-130.
Фроянов 1980 - Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л.: Издательство ЛГУ, 1980. 256 с.
Фроянов 1992 - Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX – начала XIII столетия. СПб.: Издательство СПбГУ, 1992. 280 с.
Фроянов 1995 - Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб.: Златоуст, 1995. 703 с.
Фроянов 1996 - Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI-X вв.). СПб.: Издательство СПбГУ, 1996. 512 с.
Фроянов 1999 - Фроянов И.Я. Киевская Русь: Главные черты социально-экономического строя. СПб.: Издательство СПбГУ, 1999. 372 с.
Фроянов 2001 - Фроянов И.Я. К истории зарождения Русского государства // Фроянов И.Я. Начала русской истории. Избранное. М.: Парад, 2001. С. 717-751.
Фроянов 2003 - Фроянов И.Я. Начало христианства на Руси. Ижевск: Удмуртский университет, 2003. 276 с.
Фроянов 2015 - Фроянов И.Я. Лекции по русской истории. Киевская Русь. СПб.: Русская коллекция, 2015. 1048 с.
Фульдские анналы 2010 - Фульдские анналы / Перевод с немецкого А. Кулакова. 2010 / Электронный ресурс: http://www.vostlit.info/Texts/rus17/Ann_Fuld/frametext1.htm (дата обращения - 04.05.2019).
Херрман 1988 - Херрман И. Ruzzi. Forsderen Liudi. Fresiti. К вопросу об исторических и этнографических основах «Баварского географа» (первая половина ІХ в.) // Древности славян и Руси. М.: Наука, 1988. С. 162-169.
Хрестоматия 1949 - Хрестоматия по истории средних веков / Под редакцией Н.П. Грацианского и С.Д. Сказкина. Т. I. М.: Учпедгиз, 1949. 404 с.
Цветков 2012 - Цветков С.Э. Русская земля. Между язычеством и христианством. От князя Игоря до сына его Святослава. М.: Центрполиграф, 2012. 462 с.
Цукерман 2007 - Цукерман К. Перестройка древнейшей русской истории // У истоков русской государственности. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007. С. 343-351.
Цукерман 2009 - Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи // Борисо-глебский сборник. Париж, 2009. С. 183-305.
Черепнин 1965 - Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда // Древнерусское государство и его международное значение. М.: Наука, 1965. С. 128-278.
Шанский, Иванов, Шанская 1971 - Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского языка. М.: Просвещение, 1971. 542 с.
Шахматов 2002 - Шахматов А.А. История русского летописания Т. I. Кн. 1. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб.: Наука, 2002. 486 с.
Шинаков 2006 - Шинаков Е.А. Переселенческая политика киевских князей в контексте государствогенеза // Исследования по русской истории и культуре. Сборник статей к 70-летию профессора И.Я. Фроянова. М.: Парад, 2006. С. 122-146.
Шлёцер 1809 - Шлёцер А.Л. Нестор. Русские летописи на древле-славянском языке. Ч. I. СПб., 1809. 705 с.
Шлёцер 1816 - Шлёцер А.Л. Нестор. Русские летописи на древле-славянском языке. Ч. II. СПб., 1816. 842 с.
Шпилёв 2009 - Шпилёв А.Г. О соотнесении «страны славян» Ибн Русте с Северской землей второй трети IX в. // Средневековый город Юго-Востока Руси: предпосылки возникновения, эволюция, материальная культура: Материалы конференции, посвященной столетию начала археологических исследований Гочевского археологического комплекса. Курск, 2009. С. 52-69.
Шувалов 2015 - Шувалов П.В. Разные славяне в «Стратегиконе» Псевдо-Маврикия // Stratum plus. 2015. № 5. С. 217-223.
Щавелёв 2018 - Щавелёв А.С. Датировка договора князя Игоря Рюриковича Старого с императором Романом I Лакапином: хронологические ориентиры // Специальные исторические дисциплины. Вып. 2. М.: ИВИ РАН, 2018. С. 304-319.
Щавелёв 2021 - Щавелёв А.С. К интерпретации двух мест 9-й главы трактата «Об управлении империей» (εἰς τὰ πολύδια и οἱ Βερβιάνοι) // Dísablót. Сборник статей коллег и учеников к юбилею Е.А. Мельниковой. М.: Квадрига, 2021. 464 с.
Щавелёв 2021а - Щавелёв А.С. Языческие политии юго-запада Восточно-Европейской равнины IX-X вв.: механизмы формирования властных и территориальных структур в исторической динамике. Диссертация на соискание учёной степени доктора исторических наук. М., 2021. 440 с.
Щавелёв, Щавелёв 2001 - Щавелёв А.С., Щавелёв С.П. Чёрная могила // Вопросы истории. 2001. № 2. С. 134-141.
Щавелёва 2004 - Щавелёва Н.И. Древняя Русь в «Польской истории» Яна Длугоша (книги I-VI): Тексты, перевод, комментарий. М.: Памятники исторической мысли, 2004. 495 с.
Юшков 1939 - Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1939. 254 с.
Юшков 1949 - Юшков С.В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1949. 544 с.
Якушкин 1986 - Якушкин П.И. Сочинения. М.: Современник, 1986. 591 с.
Янин 1970 - Янин В.Л. Берестяные грамоты и проблема происхождения новгородской денежной системы XV в. // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. III. М.: Наука, 1970. С. 150-179.
Янин 2009 - Янин В.Л. Денежно-весовые системы домонгольской Руси и очерки истории денежной системы средневекового Новгорода. М.: Языки славянских культур, 2009. 416 с.
Fritze 1952 - Fritze W.H. Die Datierung des Geographus Bavarus und die Stammesverfassung der Abodriten // Zeitschrift für slavische Philologie. 1952. Vol. 21. S. 326-342.
Jireček 1876 - Jireček K. Geschichte der Bulgaren. Prag, 1876. 586 s.
Kowalski 1946 - Kowalski T. Relasja Ibrahima ibn Jakuba z podroży do во krajów słowiańskich w przekazie Al-Bekrego. Kraków, 1946. 162 s.
Labuda 1949 - Labuda G. Pierwsze państwo słowiańskie. Państwo Samona. Poznań, 1949. 357 s.
Lehr-Spławiński 1961 - Lehr-Spławiński T. Najstrsze nazwy plemion polskich w obych źródłach // Język Polski. Т. 41. Kraków, 1961. S. 263-268.
Łowmiański 1951-1952 - Łowmiański H. O pochodzeniu Geografa bawarskiego // Roczniki historyczne. 1951-1952. T. 20. S. 31-45.
Łowmiański 1958 - Łowmiański H. O identyfykacji nazw Geografa bawarskiego // Studia Żródłoznawcze. 1958. T. 3. S. 1-22.
Niederle 1928 - Niederle. L. Τὰ γύρα u Konstatina Porphyrogeneta // Slavia. 1928-1929. Vol. VII. S. 979-980.
Rospond 1968 - Rospond S. Słowiańskie imiona w źrуdłach antycznych // Lingua Posnaniensis. 1968. T. XII/XIII. S. 99-117.
[1] Олег (по версии Повести временных лет, далее – ПВЛ) или Игорь (по версии Новгородской первой летописи младшего извода, далее – НПЛ). Согласно позиции А.А. Шахматова и большинства последующих летописеведов, в НПЛ нашёл отражение предшествующий ПВЛ т.н. Начальный свод 1090-х гг. (Шахматов 2002; Присёлков 1996: 48-83; Насонов 1969: 12-79; Творогов 1976: 3-26; Гиппиус 2001: 147-181; 2010: 143-199; 2012: 37-62; Цукерман 2009: 183-305; Михеев 2011; Жих 2018а: 3-44).
[2] Большинство исследователей либо рассматривают его как иранизм (от индо-иранских слов со значением «край» / «конец») (Фасмер I: 376; Филин 1962: 60; Рыбаков 1982: 49-50; Карсанов 1987: 193-200; Трубачёв 1999: 54-55, 225; 2002: 98; Седов 1994: 278; 1995: 83; 1999: 35-36; 2002: 192; Алексеев 2009: 25), либо видят в нём вариант этнонима «венеты» / «венеды» (Бубрих 1946: 478-483; Грацианский 2012: 27-39; Назин 2017: 75-92).
[3] Раннеобщеслав. *Ardagastas > позднеобщеслав. *Ordogostъ > др.-рус. Радогостъ, посессив Радогощь = тот же корень, что и в «радость».
[4] Сведения Феофилакта Симокатты повторяет Феофан Исповедник (ок. 760-818) (Свод II: 256-257).
[5] Затем Менандр Протектор упоминает это имя в сокращённой форме «Даврит» (Δαυρίτας). Очевидно, мы имеем дело с искажённым в греческой передаче славянским именем *Dobręta или подобным (Jireček 1876: 87; Rospond 1968: 107).
[6] «Племя» с подобным названием известно в Полабье: древане или древяне, жившие в современном районе Люхов-Данненберг и входившие в состав союза ободритов.
[7] Существует ряд датировок данного памятника от конца VIII до начала Х в. (обзор историографии см.: Назаренко 1993: 7-11; 2001: 52-60; Войтович 2016: 16-17; Свердлов 2017: 18-20; Коматина 2020: 106-109). Наиболее весомым в этом отношении является наблюдение, согласно которому описание в «Баварском географе» «племён», соседствующих с землями франков, соответствует известным по другим источникам реалиям середины IX в. (Fritze 1952: 326-342; Łowmiański 1951-1952: 31-45; 1958: 1-22; Коматина 2020: 108-109).
[8] Не совсем понятно, почему выделены именно эти славинии, возможно, летописец хотел сказать о том, что период мирного сосуществования распространялся на все славинии этого пояса, но с другой стороны, кажется, этому «славянскому миру» противопоставляются дулебы на Западном Буге, уличи и тиверцы на Днестре до Дуная (хотя, уличи первоначально проживали к югу от древлян и полян на Днепре).
[9] Волынцевская культура представляет собой сложное явление, характеризующееся синтезом более ранних «антских» культур (пеньковской, колочинской), именьковской культуры Среднего Поволжья и мощным влиянием салтово-маяцкой культуры аланского населения Верхнего и Среднего Подонья.
[10] Позднее, в Киеве и Вышгороде появляются роменцы (Комар 2012а: 316, 325). В Каневском поселении и Стайках сохранялось сахновское население. Смешение населения в Среднем Поднепровье привело к формированию особого антропологического типа, среднего между древлянским и северским.
[11] Во всяком случае, поселение Монастырёк гибнет в середине Х в. (Комар 2012а: 306), одновременно с Искоростенем.
[12] Варягов Аскольда и Дира с «росами», нападавшими в 860 г. на Константинополь, отождествил впервые автор ПВЛ. Ещё в Начальном своде конца XI в., который отразился в НПЛ, варяги и «русь 860 г.» разделялись (Беззаконов, Жих 2021: 79-85). Любопытно, что в уникальных известиях о правлении Аскольда в Никоновской летописи он также называется князем Киева или Полян, но не Руси (ПСРЛ. IX: 7-13).
[13] Следовательно, события VII в., а также волынцевская культура и её гибель, вопреки А.В. Комару, никак не могут быть связаны с летописными полянами и «хазарской данью». В таком случае логичнее и само установление хазарской дани датировать более поздним временем, тем более, что зона этой дани, очерченная в ПВЛ, куда шире границ волынцевской культуры.
[14] А.С. Щавелёв допускает также вариант объяснения οἱ Βερβιάνοι как *вербяне (<*verb’ane), производного от названия растения верба (Щавелёв 2021а: 308), но тогда это, в сущности, просто «уточняющий» вариант этнонима «древляне», либо имя одного из «малых» древлянских племён, которые могли иметь названия, связанные с разными видами деревьев.
[15] Возможно, поэтому в Начальном своде и в ПВЛ нет какого-то особого рассказа о завоевании дреговичей и волынян Киевом.
[16] Автор Начального свода, напротив, подчёркивал язычество полян: «Бяху же погане, жруще озером и кладязем и рощениемъ, якоже прочии погани» (ПСРЛ. III: 105). Ранее один из авторов настоящей статьи, М.И. Жих, считал эти слова вставкой, сделанной в текст Начального свода новгородским летописцем в качестве своеобразного антикиевского выпада (Жих 2017: 19; 2020: 145), однако, это предположение было ошибкой: аналогичный пассаж присутствует у Яна Длугоша (Щавелёва 2004: 226), следовательно, имелся в Начальном своде.
[17] Так в начале XII в. язычники-вятичи убили монаха Кукшу, пытавшегося проповедовать им христианство: «Егоже вси изведають, како беси прогна, и вятичи крести, и дождь съ небеси сведе, и езеро изъсуши, и многа чудеса сътворивъ, и по многых муках усеченъ бысть съ учеником своим» (Патерик 2004: 372-373).
[18] А.Л. Шлёцер писал о восточных славянах: «Конечно, люди тут были, Бог знает с которых пор и откуда сюда зашли, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса; не отличавшиеся ничем, не имевшие никакого сношения с южными народами» (Шлёцер 1809: 419-420), что «кто знает, сколь долго пробыли бы они еще в етом состоянии, в етой блаженной для получеловека бесчувственности, ежели не были возбуждены» скандинавами (Шлёцер 1816: 179-180).
[19] Например, по словам Патриарха Московского и Всея Руси Кирилла, «Православная Церковь хранит в своей истории, в своем Предании замечательные имена святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. В каком-то смысле мы Церковь Кирилла и Мефодия. Они вышли из просвещенного греко-римского мира и пошли с проповедью славянам. А кто такие были славяне? Это варвары, люди, говорящие на непонятном языке, это люди второго сорта, это почти звери. И вот к ним пошли просвещенные мужи, принесли им свет Христовой истины и сделали что-то очень важное – они стали говорить с этими варварами на их языке, они создали славянскую азбуку, славянскую грамматику и перевели на этот язык Слово Божие. Эта традиция настолько глубоко живет в нашей Церкви, что для нас все народы равны, среди них нет варваров. Потому что для кого-то и мы были некогда варварами, хотя на самом деле варварами никогда не были. Так вот, все народы равны и ко всем нужно обращаться, причем желательно с использованием их культуры, их языка». 2010 / Электронный ресурс: https://www.patriarchia.ru/db/text/1280323.html (Дата обращения - 28.04.2025).
[20] Тем более, что ко времени Игоря относятся совершенно достоверные известия о наличии у русов владений в Крыму: русско-византийский договор 944 г. и сообщение Льва Диакона (Беззаконов, Жих 2024: 48-73; Королёв 2024: 51-62).
[21] Обычно этим термином (Σκλαβηνία, Σκλαβυνία) византийские авторы именовали этнополитические союзы южных славян, с которыми преимущественно имела дело Византия (Литаврин 2001: 518-526), но император Константин VII Багрянородный в своём трактате «Об управлении империей» называет славиниями и восточнославянские этнополитии: кривичей, древлян, северян, дреговичей и т.д. (Константин Багрянородный 1991: 44-45, 50-51, 156-157; 2021: 16-17, 22-23, 150-151), а также славян, соседствовавших с франками («у этого Пипина были три брата, которые господствовали над всеми Франгиями и Славиниями»: Константин Багрянородный 1991: 106-109; 2021: 90-91). Данное название является единственным оригинальным аутентичным обобщённым наименованием славянских этнополитических объединений в источниках (в латиноязычных источниках они обозначаются общими терминами такими как gentes или populus), в связи с чем А.А. Горский предложил использовать его вместо «кабинетного» понятия «племя», применимость которого к славянским этнополитическим общностям находится под вопросом (Горский 2004: 9-19; 2011: 150-154).
[22] Подобное противопоставление характерно для древней этнонимии, вспомним аналогичное деление готов на тервингов («лесовиков») и грейтунгов («полян»).
[23] В качестве аналогии можно привести тот факт, что термин «холоп» впервые появляется в летописи под 986 г. в речи миссионера-«философа», склонявшего Владимира принять христианство, применительно к событиям библейской истории: «В Самарии же царьствова Иеровам, холоп Соломан, иже створи две корове злате, постави едину в Вефиле на холме, а другую в Еньдане, рек: “Се бога твоя, Израилю”. И кланяхуся людье, а бога забыша» (ПСРЛ. I: 97; ПСРЛ. II: 84; ПСРЛ. III: 142). Значит ли это, что и все последующие упоминания холопов в древнерусских источниках надо интерпретировать как чисто литературные? Едва ли.
[24] Ср. слова Титмара Мерзебургского: «Всеми ими, которые в совокупности зовутся лютичами, не управляет единолично какой-либо правитель» (Титмар Мерзебургский 2019: 107).
[25] ПВЛ: «И бѣша у него (у Олега – К.А., М.Ж.) словѣни и варязи и прочии, прозвашася русью» (ПСРЛ. I: 23; ПСРЛ. II: 17); НПЛ: «И бѣша у него (у Игоря – К.А., М.Ж.) варязи мужи Словенѣ и оттолѣ прочии прозвашася Русью» (ПСРЛ. III: 107, 434, 514).
[26] В качестве аналогии такому пониманию пассажа Константина VII Багрянородного можно привести рассказы ПВЛ: в 1018 г. после победы Болеслава I Храброго и Святополка над Ярославом, «Болеслав же вниде в Кыевъ сь Святополкомъ. И рече Болеславъ: “Разведете дружину мою по городомъ на кормъ”» (ПСРЛ. I: 143; ПСРЛ. II: 130); в 1096 г. Мстислав Владимирович «распусти дружину по селомъ» (ПСРЛ. I: 238; ПСРЛ. II: 229).
[27] В ПВЛ в качестве получателей со славян аналогичной дани добавлены хазары: «Имаху дань варязи изъ заморья на чюди, и на словѣнех, на мери, и на всѣхъ кривичѣхъ. А козари имаху на полянех, и на сѣверѣ, и на вятичѣхъ, имаху по бѣлѣи вѣверицѣ от дыма» (ПСРЛ. I: 19). В Ипатьевской летописи читается «бѣлѣ и вѣверици» (ПСРЛ. II: 13-14), но это, видимо, вторичный вариант (Янин 1970: 169).
[28] Ср. сообщение Ибн Русте о волжских болгарах: «Главное из имущества их – куницы, нет у них имущества в золоте или серебре, так как дирхемы их – куницы; ходит у них одна куница за два дирхема с половиной, а белые, круглые дирхемы привозят из областей ислама, совершают на них сделки» (Заходер 1967: 34).
[29] По археологическим данным земля вятичей IX-X вв. очень богата находками дирхемов: в период 833-900 гг. «клады в земле вятичей составляют почти половину всех кладов на славянских землях» (Рыбаков 1982: 280). Видимо, вятичи в этот период вели активную внешнюю торговлю, которая и обеспечивала им поступление таких монетных богатств. В 900-970 гг. происходит «сильное сокращение числа кладов», а после 970 г. «фиксируется почти полное исчезновение монетных кладов в земле вятичей» (Рыбаков 1982: 280).
[30] Данное известие могло быть сконструировано автором ПВЛ по образцу известия Начального свода о переподчинении Святославом хазар.
[31] По словам С.Н. Кистерёва, «исходя из сообщения хрониста, необходимо заметить, что в различных регионах славянского расселения – от земель вагров и полабов до поморян и полонов – десятина взималась с одной и той же тяглой единицы, плуга. Данное обстоятельство заставляет видеть в этой тяглой единице обычный для славян, устойчивый объект налогообложения. Совпадает и денежная сумма, уплачиваемая с плуга, – по 12 серебряных монет. Уникальные сведения Гельмольда, характеризующие славянский “плуг” в областях к югу от Балтийского моря, имеют немаловажное значение и для характеристики единиц обложения у их восточных соседей, проживавших на территории Руси» (Кистерёв 1998: 336).
[32] Аналогично у Яна Длугоша (1415-1480) (Щавелёва 2004: 226).
[33] В НПЛ список короче: варяги, поляне, словене, кривичи (ПСРЛ. III: 108).
[34] Сам договор даты не содержит. В ПВЛ его заключение датировано 6453 (945) г. Согласно преамбуле договора, он был заключён «при цесаре Романѣ, и Костянтинѣ, и Стефанѣ, христолюбивыхъ владыкъ» (ПСРЛ. I: 46; ПСРЛ. II: 35). Роман I Лакапин (920-944) был свергнут своими сыновьями-соправителями (также его соправителем был Константин VII Багрянородный, соответственно, в оригинале договора «Константина» должно было быть два. Видимо, русским переводчиком договора или самим летописцем второе имя «Константин» было сочтено лишним и пропущено) Константином и Стефаном в декабре 944 г., следовательно, договор был заключён до этой даты. А.С. Щавелёв полагает, что договор мог быть заключён не после похода (или походов) Игоря на Византию, а до, поскольку Лев Диакон говорит о том, что, напав на Византию, Игорь нарушил заключённый с ней ранее договор (Щавелёв 2018: 304-319). Это возможно, но после завершения войны отношения Руси и Византии также нуждались в дипломатическом урегулировании. Скорее всего, между Византией и Русью существовали не только те договоры, которые сохранились в ПВЛ, но и другие, не дошедшие до нас (Минакова 2012: 71-74).
[35] Не говорит о его смерти и Константин VII Багрянородный на момент создания трактата «Об управлении империей» (между 948 и 952 гг.), хотя это косвенный аргумент: император мог просто не упомянуть о гибели Игоря или ещё не знать о ней. С другой стороны, если правы исследователи, относящие поездку Ольги в Константинополь не к 957, а к 946 г., то гибель Игоря должна была произойти именно в указываемое в летописях время или даже чуть раньше.
[36] В ПВЛ, автор которой представил Олега не воеводой Игоря (как в Начальном своде), а самостоятельным князем, появилась фраза-дубликат: если после заключения мира с Византией «Игорь же нача княжити въ Киевѣ, и миръ имѣя къ всѣмъ странамъ. И приспѣ осень, и нача мыслити на деревляны…» (Начальный свод), то и Олег после заключения мира с Византией тоже «живяше, миръ имѣя къ всѣмъ странамъ, княжа въ Киевѣ. И приспѣ осень, и помяну Олегъ конь свой…» (ПВЛ).
[37] Альтернативная гипотеза предполагает соединение в Начальном своде двух разных источников содержавших «приблизительно тот же самый текст – только один не разбитый на года, а другой с уже проставленной сеткой» (Стефанович 2014: 49).
[38] В.Ю. Аристов считает, что весь рассказ НПЛ, отсутствующий в ПВЛ, является не передачей текста Начального свода, а поздним вымыслом новгородского книжника (Аристов 2011: 172-182). Обычно противники гипотезы А.А. Шахматова и его последователей о Начальном своде исходят из того, что автор НПЛ сокращал и компилировал текст ПВЛ, а отнюдь не расширял его большими авторскими вставками. Вопрос о том, зачем ему в случае с уличами и Свенельдом понадобилось включать «режим сочинительства», остаётся без серьёзного ответа. Убедительную критику построений В.Ю. Аристова см.: Казанский, Цукерман 2017: 5-9.
[39] Б.А. Рыбаков считал его главой варягов, которых Игорь пригласил для участия в походе на Византию (Рыбаков 1982: 326). По другой гипотезе, Свенельд принимал участие в походе русов на Бердаа в 943/944 г., поэтому в русско-византийском договоре он не упомянут; в этом походе он и мог приобрести богатства, вызвавшие зависть дружинников Игоря (Половой 1960: 351-353; Артамонов 1966: 31-33; Королёв 2000: 112-127; 2002: 110-117).
[40] У Яна Длугоша древлянский князь Мал именуется «Нискиня» (Niszkina) (Поппэ 1974: 72; Щавелёва 2004: 226-227). В некоторых поздних списках и основанных на них изданиях встречается вторичное чтение Miskina (Myszkina) (Поппэ 1974: 72), что дало А.А. Шахматову повод видеть в этом реликт древней летописной традиции и отождествить «Мискиню» Длугоша с упоминаемым в ПВЛ и НПЛ Мистишей Свенельдичем (ПСРЛ. I: 55; ПСРЛ. II: 43; ПСРЛ. III: 110). Однако, намного более вероятно, что «древлянский князь Мал стал Нискиней под пером Длугоша… Учитывая приёмы работы Длугоша… и его особую пристрастность к подбору этимологий к ономастическому материалу, а также к архаизации польских имён и прозвищ путём отождествления их с античными, переименование Мала в Нискиню становится вполне понятным… Наблюдаемая у Длугоша замена имён является результатом их осмысления и подбора эквивалентов… увлекавшийся этимологиями, любивший вникать в смысл слов, Длугош счёл нужным изменить и имя древлянского князя… Имя Мал… Длугош, видимо, счёл слишком будничным, прозаическим, скорее плебейским, чем княжим, и заменил более, по его мнению, подходящим, но имеющим тот же смысл, древним и для его времени – Нискиней» (Поппэ 1974: 74-76); «Нискиня» является «найденным Длугошем смысловым эквивалентом русскому имени “Мал”, которое Длугош посчитал прозвищем “малый”, “небольшой”» (Королёв 2000: 109; 2002: 83).
[41] «Глагол пасти продолжает смысловое и тематическое содержание повествования: древлянские князья пасли древлян. В отличие от волка Игоря они являлись пастухами древлян, управляя (это значение содержалось в семантике глагола пасти) ими и защищая их» (Свердлов 2003: 88).
[42] Некоторые из них могут иметь книжное происхождение (Лукин 2017: 290-293). В представлении летописцев у древлян имелась знать, но для её именования они использовали термины описательного и / или книжного происхождения.
[43] Любопытное разночтение относительно судьбы древлянских старейшин даёт Ипатьевская летопись, согласно которой Ольга «старейшины же города ижьже» (ПСРЛ. II: 48), что, по мнению И.Я. Фроянова, может свидетельствовать о ритуальном сожжении (Фроянов 1995: 80).
[44] О литературном влиянии Хроники Георгия Амартола на данный летописный пассаж см.: Вилкул 2007: 76; Лукин 2017: 291-293.
[45] В Лаврентьевском списке ПВЛ и в списке Начального свода, использованном в НПЛ, видимо, выпала часть слов (Свердлов 2003: 183-187).
[46] Впоследствии киевское правительство часто практиковало подобные переселения, преследовавшие его организационно-политические цели (Шинаков 2006: 122-146).
[47] О погостах в Новгородской земле см.: Насонов 1951: 93-116. Проблема дальнейшей эволюции погостной системы остаётся за рамками нашей статьи (о ней см.: Платонова 2012: 328-388).
[48] Кроме Ольжичей у Ольги были и другие владения. Так, например, есть известие о принадлежности ей Вышгорода (ПСРЛ. I: 60; ПСРЛ. II: 48; ПСРЛ. III: 113), информация о владении Ольгой селом Будутиным (ПСРЛ. IX: 35). Сомневаться в достоверности этих известий, равно как и отрицать связь Ольги с Ольжичами нет оснований (Свердлов 2003: 194-195).
[49] Позиция И.Я. Фроянова близка одному из авторов данной статьи К.А. Анисимову, по мнению которого, реформы Ольги не были продуманной программой государственного строительства. Против этого свидетельствуют примеры сохранения традиционных институтов полюдья, а также автономных славиний в составе Древнерусского государства и позднее. Скорее всего, преобразования Ольги стали вынужденной мерой, вызванной необходимостью организовать управление Древлянской землёй после физической ликвидации её элиты.
[50] Дискуссию о дате приёме Ольги в Константинополе см.: Литаврин 2000: 154-213; Назаренко 2001: 219-310; Кузенков 2020: 127-149.
[51] «Анализируя фигуры трёх королев Гормлат, Энн Триндад видит в них воплощения символа “женщины-власти”, и стремление к соединению с такой женщиной, по её мнению, есть на самом деле стремление получить верховный трон в Ирландии… Могли ли в реальной истории Ирландии периода Средневековья существовать женщины, которые были замужем не один раз, причём все их мужья были королями? Да, безусловно. В статье Д. О’Коррайна “Женщины в общественной жизни Древней Ирландии” приводится достаточно много подобных примеров (число браков может превышать не только три, но и четыре), причём часто женщина не только вступала в новый брак после смерти мужа, но и просто покидала его ради другого, иногда – его политического соперника» (Михайлова 2004: 140-141).
[52] Автор Начального свода в предисловии к своему труду писал своим современникам: «Васъ молю, стадо Христово: съ любъвию приклоните ушеса ваша разумьно, како быша древьнии кънязи и мужи ихъ, и како отъбараху Русьскыя земля, и ины страны приимаху подъ ся. Ти бо кънязи не събираху мънога имѣния, ни творимыхъ виръ, ни продажь въскладаху на люди, нъ оже будяше правая вира, а ту възьма, даяше дружинѣ на оружьи. А дружина его кърмляхуся, воююще ины страны, бьющеся: “Братие, потягнѣмъ по своемь кънязи и по Русьскѣи земли”» (Гиппиус 2010: 165).
[53] Летописная «чехиня» была матерью старшего сына Владимира Вышеслава, и, скорее всего, его первой женой (Назаренко 2001: 365-368). Имя её сына Вышеслава/Вячеслава также намекает на чешские связи, где незадолго до разыгравшихся событий был убит братом святой князь Вацлав/Вышеслав. По поздно зафиксированному западнославянскими историками преданию, у русского князя Олега был сын (тоже Олег), которого отец накануне войны укрыл в Чехии, после гибели отца младший Олег остался в Чехии, отказался от княжеского титула и стал родоначальником магнатского рода Жеротинов, спонсоров знаменитого отца современной педагогики Яна Амоса Коменского (Назаренко 2001: 368-370; Королёв 2002: 167-182). А.В. Назаренко полагает, что в этом предании отразились матримониальные связи Олега Святославича Древлянского с кем-то из чешских князей.
[54] Текст, заключённый в квадратные скобки, может интерпретироваться двояко: либо это пояснительная глосса летописца 1070-х гг., описывающая современную ему киевскую топографию; либо эти слова в тексте исконны и тогда создание всего «Сказания о князьях» надо относить ко времени не ранее середины XI в. и, вероятно, связывать с созданием Свода 1070-х гг. (об упомянутых в тексте киевских «дворах» и времени жизни их хозяев см.: Свердлов 2003: 87-88).
[55] Слов об «уставной» деятельности Ольги на Луге нет в НПЛ, но это не значит, что их не было в Начальном своде: в НПЛ они могли просто выпасть и сохранились только в ПВЛ, которая, вероятно, полнее передаёт в этом месте текст Начального свода (Свердлов 2003: 183-187).
[56] Текст, заключённый в квадратные скобки, по мнению А.А. Шахматова, был добавлен на этапе создания Начального свода (1090-е гг.) на основе новгородского источника. На наш взгляд, наличие здесь вставки является дискуссионным.
Опубликовано: Исторический формат. 2025. № 1. С. 55-110